Свалка
Свалка
20.07.2017
Рукопись, найденная за слоем штукатурки
Рукопись, найденная за слоем штукатурки
20.07.2017
Показать все

Саркофаг

Эта глубокая щель была, видимо, руслом мелкой степной речонки, точившей землю век за веком, пока её не закатали в асфальт или просто засыпали мусором где-то выше по течению. Однако, талые воды продолжали вымывать мягкую почву и теперь стенки каньона доходили кое-где до пяти метров, по ним можно было изучать геологические слои. Земля обвалилась грудами кое-где и ему приходилось обходить их или даже перебираться поверху, увязая в рыхлом чернозёме с прожилками глины. Но всё равно это было легче, чем задирать ноги как страус, пробиваясь по грудь в зарослях колючего бурьяна через целинную степь, с лицом облепленным мошкарой и едкой травяной пылью.
Он шёл под жарким солнцем уже не первый час, основательно вспотел и основательно устал, когда увидел какой-то торчащий из стенки каньона предмет, похожий на чёрную колоду. Без особого интереса, он коснулся его рукой — это было не дерево, это был металл. Он отступил на шar в нерешительности, предмет мог оказаться какой-нибудь взрывоопасной штуковиной времён войны. Потом надел очки и всмотрелся внимательнее — на бомбу похоже не было, а металл был очевидно старым, но без обычных для военного железа раковин. Тогда он тронул предмет чуть сильнее, пытаясь его раскачать. Из стенки каньона заструилась почва, он отскочил в сторону и в следующее мгновение, на обложенном глиной языке земли к его ногам выполз чёрный ящик, длиной метра в два.
Да что же это такое? Он никогда не видел цинковый гроб, но больше всего эта штука была похожа на цинковый гроб, как он его себе представлял. При ближайшем рассмотрении, в верхней части ящика обнаружился едва заметный продольный шов, однако без следов сварки.
Так уж случилось, что в его рюкзаке лежали саперная лопатка, ножовка и длинная, толстая отвёртка — инструмент на все случаи жизни. Так уж случилось, что он шёл на заброшенное стрельбище, где можно было поживиться цветным металлом. И был экипирован соответственно. Он не рассчитывал ни на какие чёрные гробы, которые станут валиться ему под ноги, он был изгнанным за озорство университетским преподавателем, освоившим процессию «чёрного металлиста», но вполне подготовленным к ремеслу гробозора.
Через полтора часа кропотливой и потливой работы ему удалось снять крышку. Внутри чёрного гроба лежал второй — из белого металла. После часа лихорадочного труда, он снял вторую крышку. Внутри белого гроба лежал третий. Из жёлтого металла. Очень и очень и очень и очень похожего — на золото.
Глава 1
Господин Глушко в последний раз взглянул на цветные фотографии, разложенные пород ним на столешнице красного дерева и задумчиво откинулся в кресле, с сигарой в руке.
Из золочённых рам предки угрюмо смотрели в кабинет с того света — чужие предки, но купленные за свои, глушковские деньги. Этот свет солнечным лучом проникал через щель в бархатных портьерах и бессильно ложился на узор наборного паркета, не в силах что-либо отнять или прибавить к совершенству собранных здесь предметов. Горела лампа на столе, стояла тишина, подчёркнутая аккуратным тиканьем башенных часов, сигарный дым струился к потолку.
Здесь всё было подлинным — сигара, лампа, тишина в кабинете, привезённом из английского клуба в особняке, стоящем на четырёх гектарах земли — приватной, как всё время во Вселенной, отмеряемое боем собственных часов.
Господин Глушко не держал фуфла. Господин Глушко любил всё настоящее как самого себя, он и сам был настоящим, сделавшим себя самого из бледной копии прошедшего. Откуда? Из каких глубин могла вырасти в сыне небогатых и незнатных совслужащих такая любовь к равному лишь самому себе совершенству, к подлинной и всепоглощающей красоте, никогда не способной насытиться любовником? Сам-то Глушко полагал, что от мужицких предков, всю жизнь заглядывавших под хвост бредущей по борозде кобыле. Если всю жизнь заглядывать кому-то под хвост, то в конце-концов сам превращаешься в чёрную дыру, желающую столь многого, что неспособны удовлетворить поколения потомков и хватающую подлинные, настоящие, твёрдые вещи, чтобы не провалиться внутрь своей пустоты. Вырванную у прошлого человеческими руками красоту артефакта, господин Глушко полагал себе под ноги единственной твёрдой вещью в пустоте окружающего мира и краеугольным камнем для персонального настоящего. Красота жила в подлинной, бескомпромиссной древности свидетеля эпох, раритет был больше, чем предмет коллекционирования — он был предметом культа, способным удержать душу на ветру времени. А господин Глушко был сильным, умным, высокообразованным и абсолютно беспринципным человеком в достижении целей своей бескорыстной любви.
Дверь бесшумно отворилась, вошёл Росальский, вызванный по интеркому — начальник охраны, компаньон, сотрудник и друг — настолько, насколько можно быть другом тому, кто платит деньги. Начальник вошёл в поле зрения хозяина кабинета и вопросительно поднял брови. Глушко молча кивнул на фоторафии, разложенные на столе. Росальский очень внимательно просмотрел их одну за другой и уронил в пятно света от настольной лампы,
— Это не может быть то, о чём мы оба думаем. Это подделка
— Вероятней всего, — усмехнулся Глушко. — Но я никогда не прощу себе, если не выясню достоверно.
— Где ты их взял? — Росальский кивнул на фото.
— Обычной почтой, — Глушко пожал плечами.
— Конверт?
— Не трудись, — Глушко слабо махнул рукой. — Штемпель Главпочтамта в Ростове-на-Дону. До востребования. Отправлено две недели назад.
— Как письмо прошло мимо меня? — спросил Росальский, который тщательно просвечивал всю почту шефа.
— Его принёс Миллер, — Глушко бросил взгляд на часы. — Сорок минут назад.
Миллер был директором краеведческого музея города Глухова, имевшего честь числить господина Глушко в своих почётных согражданах. Собственно, музей, как и город, был собственностью господина Глушко, формально принадлежал мэрии, в которой мэром сидел господин Глушко и числясь по разряду государства, которое гражданину Глушко не принадлежало, но числило его в своих почётных акционерах. А господин Глушко был патриотом, демократом и меценатом, он содержал совсем было захиревшее глуховское краеводство и хранил в нём собственные коллекции — на радость людям, под собственной охраной и «крышей» родного государства.
— Значит, этот тип знает про музей, — медленно сказал Росальский. — Почему он не отправил свои фальшивки по интернету тебе в руки?
— Осторожничает, — Глушко быстро, как собака, почесал за ухом. — Сбрасывает след.
— Из чего следует, что должна быть какая-то сопроводиловка? — предположил Росальский.
— Правильно, — вздохнул Глушко. — Есть сопроводиловка. — Он достал из ящика стола сложенный вдвое лист бумаги и протянул собеседнику, — Держи.
На бумаге был машинописный текст следующего содержания:
Господин Глушко!
Ваша слава идёт впереди нас. Ваш авторитет не подвергает сомнению ни один честный человек. Такой, как я. Ваши компетентность и бескорыстие общеизвестны, среди специалистов. Зная вашу любовь к древностям и ваши возможности, только вам я могу предложить эти бесценные раритеты. За очень умеренную цену. Я готов остаться в тени и отдать в ваши большие руки всю честь открытия. Не говоря уже о живом весе в килограммах. Ваше имя будет стоять впереди Шлиманна, Томпсона и Калашникова. Разумеется, я готов предъявить вещи, как они есть и где они есть. Вы сами извлечёте их из небытия, сделаете фото и видеосъёмку. Никто не посмеет назвать вас барыгой, которым вы, безусловно, не являетесь.
Оценщика /1/ буду ждать 17-го, 21-го и 23-го числа сего месяца сего года в 17ч. 20м. по Москве на станции Ново-Дмитриевка, возле 6-го, 5-го или 3-го вагонов поезда Москва — Ростов-на-Дону. Лицо должно быть приятное, в красной бейсболке, при себе иметь чёрный футляр для скрипки, чёрную дорожную сумку /большую/ с надписью на ней мелом – «012» и отзываться на имя Вениамин.
— Судя по слогу, из интеллигентных, — сказал Росальский, откладывая листок. — И имеет наглость замаскированно издеваться. Похоже, он не сомневается, что к нему приедет гонец в голубом вагоне и привезёт миллион эскимо. В большой чёрной сумке.
— Он не указывает конкретной суммы, — заметил Глушко.
— Конечно, не указывает, — хмыкнул Росальский. — Он что, дурак, этот Иван Иваныч Иванов?
— Иван Иваныч Сидоров, — поправил Глушко.
— Господин Сидоров ждёт, чтобы сумму назвал ты, — Росальский вразумляюще поднял палец, средний, почему-то. — А когда поплавок шевельнётся, он начнёт тянуть переговоры, пока не вытащит тебя на свой берег — голенького и блестящего.
— Он достаточно знает обо мне, чтобы не пытаться оставить без штанов, — возразил Глушко. — Без головы останется.
— Почему, — «он»? А не они? — спросил Росальский. — Если с той стороны работает бригада, то трудновато будет собрать все скальпы. Возможно, здесь и не идёт речь об элементарном «кидалове». Возможно, здесь имеет место многоходовая комбинация с целью втянуть тебя в неприятную историю со скупкой краденного, а потом заняться вымогательством.
— Для этого надо иметь краденное, — веско сказал Глушко. — Вот ты и выяснишь. А тебя я вытащу из любой истории.
— Кто ещё знает об операции? — спросил Росальский. — Миллер вскрывал конверт?
— Конечно, нет. — Господин Глушко нахмурился. — Письмо пришло в адрес музея, но на моё имя.
— Было что-нибудь ещё в конверте? — продолжал Росальский.
— Поймал, начальник, — Глушко остро взглянул на него из-под бровей. — Было.
Он вынул из жилетного кармана квадратик картона и бросил на стол. К картону была пришита чёрными нитками брошь багрово-красного металла в виде орла с распростёртыми крыльями внутри лаврового венка, диаметром около двух дюймов.
— Ну, ни хрена себе! — прошипел Росальский, хватая брошь. — Почему ты сразу не сказал?
— Потому, что это может оказаться дурилкой картонной, — спокойно ответил Глушко. — Такие на базаре продают. Но если фибула настоящая, то она была древней уже тогда, когда ею застёгивал спой плащ тот, о ком мы оба думаем.
— На ней свежая царапина, — сказал Росальский.
— Я царапал, — кивнул Глушко. — Это бронза, с очень небольшим содержанием олова. Такую бронзу делали в Риме, когда Рим был ещё беден, прост. Оловянные острова ещё не завоевали, а военачальники не носили золота. Судя по государственной символике, она могла принадлежать военачальнику.
— А судя по её сохранности, она хранилась в герметическом объёме, — добавил Росальский.
— Если вообще хранилась, — хмыкнул Глушко. — С достоверностью это может знать только тот, кто её вчера сделал или выкопал из земли, анализ ничего не покажет.
— Во всяком случае, эта вещь присутствует на фотографии, — Росальский указал на один из снимков.
— И это ничего не значит, если наш друг использовал предметный декор, а не слепил свои фотки на компьютере, — ответил Глушко. — Короче говоря, лицо у тебя приятное, красную кепку я тебе организую, а на скрипке играть жизнь научит. Проанализируй снимки и собирайся.
Глава 2
Росальский имел обыкновение тщательно изучать театр военных действий и потому ознакомился с картой. Он ужe знал, что Ново-Дмитриевка, это глухой полустанок в степи и предполагал, что будет выглядеть, как мухомор на пустом столе, но не до такой же степени. Вместе с ним, из битком набитого поезда Москва — Ростов-на-Дону» вышло человек пять, которые не обращая внимания на так называемый вокзал, быстро всосались в щели меж пыльных тополей и исчезли. Некоторое время Росальский стоял один в своей красной кепке, широко расставив ноги над исчёрканой мелом чёрной сумкой и зажимая под мышкой скрипичный футляр. Вокруг, кроме звенящей тишины, ничего не было. Вдруг за его плечом раздался бодрый голос, — Привет, Веня!
Вздрогнув, Росальский обернулся. Перед ним стоял маленький человечек в хаки, покрытый панамкой и в густейшей, чёрно-белой щетине, на выдубленном солнцем лице блестели глаза — голубые, как осколки льда.
— Какой у нас план? — сквозь зубы спросил Росальский, не обращая внимания на протянутую руку.
— Как какой? — удивился коротышка, разведя руки в стороны. — Я вас прямо отвезу к вашему гробу. Покушаем, выпьем …
— Куда ехать? — перебил Росальский. — В каком направлении? На чём?
— Чего вы боитесь? — сказал коротышка, меняя тон. — Денег у вас наверняка при себе нет. Изнасилования?
Росальский молча наклонился за сумкой, злобно глянув, на попытавшегося было помочь коротышку, — Пошли.
— Это ваша машина? — спросил он, когда они зашли за частокол тополей. На пыльной дороге стоял мотоцикл «Урал», лет пятидесяти от роду, украшенный коляской, похожей на короб для хранения картошки. Внутри коляски, прямо на полу, лежала потёртая кожаная подушка и хлопчатый пионерский рюкзачок 60-х годов прошлого века.
— А что? — хозяин раритетов высокомерно поднял брови. — Эта машина везде пройдет. У неё вся начинка от «БМВ», двигатель «ямаховский».
— А сиденья от гинекологического кресла? — поинтересовался Росальский, бросив вещи в коляску и устраиваясь в одном из дырчатых, железных седалищ.
— Почему? — обиделся хозяин. — «Бээмвушные» седушки, натуральная немецкая работа.
Часа через полтора тряской езды по просёлочным дорогам, Росальский, отбив себе задницу, тряхнул водителя за плечо, — Далеко ещё?
— Нет, уже близко! — проорал водитель. — Скоро будем!
Ещё через час, когда они стояли рядом, мочась в дорожную пыль, Росальский сказал, — По-моему, мы едем в сторону украинской границы.
— Правда ваша, — легко согласился проводник. — Километров 78 до контрольного пункта.
— Да вы что?! — заорал Росальский, путаясь в ширинке. — Это же другая страна!
— А вам какая разница? — тихо удивился коротышка. — Вас что, назад отвезти?
Через полчаса, когда они остановились у начала неглубокого овражка, петляя, уходящего в заросли боярышника, проводник махнул рукой куда-то в сторону, за плоские, глинистые холмы, — Там контрольный пункт. А мы уже здесь, я же вас короткой дорогой везу.
Вечером они сидели у костерка, в небе загорались огромные, полынные звёзды. Собственно, сидел проводник, Росальский сидеть не мог и лежал, опираясь на локоть. Проводник прихлёбывал из кружки что-то атомное, ночь вокруг него распространяла запах полыни. Росальский от предложенного алкоголя отказался и пил свежезаваренный на огне из чернобыля чай.
— Я так думаю, что утром вы наконец приведёте меня к месту, — холодно обронил Росальский.
— Зачем утром? — проводник вынул нос из кружки. — Сейчас допьём и поедем. Это близко.
— В Молдавии? В Корее? — ещё холодней осведомился Росальский.
— Десять минут езды и десять минут ходу, — коротко ответил проводник.
— Вы рассчитываете, что я в темноте не запомню дорогу? — усмехнулся в темноте Росальский.
— Вы её и засветло не запомните, — спокойно ответил проводник. — Но скоро взойдёт луна.
В свете луны, одна стенка каньона была чёрной, вторая — серебряной, они шли между светом и тьмой и по «ронсону» Росальского ровно через десять минут, после того как оставили мотоцикл у входа в каньон, вышли к месту. Путаница закончилась.
Коротышка, в свете луны ставший ещё короче, остановился у серебряной груды земли, к его ногам стекла чернильная тень. Он присел на корточки и огладил груду ладонями, земля посыпалась с мягким шорохом, обнажив древко лопаты.
— Теперь копайте, — сказал он, сдёрнув панаму, на идеально лысом яйце головы заблестели глицериновые капли пота. — Не надо втыкать штык, просто раздвигайте землю, это неглубоко. Вы же хотите сделать это сами? А я запечатлею вас для истории.
— Это реэлити-шоу, а не исторический момент, — глухо сказал Росальский, руки у него подрагивали, когда он доставал из футляра камеру. — Да бросьте вы вашу масляную лампу, — раздражённо добавил он, увидев что лысый тянет из своего рюкзачка громоздкий кварцевый фонарь. — У меня инфракрасная насадка.
— Вы должны предъявить боссу полноценное кино, а не шпионские страсти. А я хочу получить свои башли. Начинайте, — огрызнулся лысый. И исчез в световом гало.
Земля, высыпавшаяся из стенки каньона, была очень мягкой. Уже минут через пять, голос из-за занавеса света произнёс, — Хватит. Теперь руками.
Ещё через минуту, руки Росальского скользнули по гладкой поверхности, блеснул металл.
Эта штука была мало похожа на гроб. Более всего она напоминала какой-то предмет торгово-промышленного обихода из нержавейки, предназначенный для хранения замороженных продуктов. Окись на металле отсутствовала. Вдоль шва в верхней части ящика были отчётливо видны царапины и вмятины. Росальский провёл по ним пальцем.
— Да, да, — нетерпеливо произнёс лысый. — Я поцарапал. Надо же было как-то открыть.
Без особого груда, Росальский снял крышку. Внутри, в сияющей пустоте, одиноко лежали плоские медицинские весы.
— Выключите свет, — сказал Росальский севшим голосом. — Надо обсудить вопрос.
— А что тут обсуждать? — Коротышка выплыл из заполненной цветными концентрическими кругами тьмы и присел рядом, закурив чрезвычайно вонючую сигарету. — Вот товар, вот весы. В вашей походной аптечке наверняка есть реактивы для анализа. Как честный человек, могу сразу сказать, что здесь 68 кило чистого серебра. Прямо сейчас звоните шефу, пока доберёмся с грузом до райцентра, он уже подсуетится с деньгами по банковскому курсу. Ново-Дмитриевка, это не Луна, там есть почта. Через сутки получите чеки по «Америкен экспрессу». Автопредприятие там тоже есть. Ящик из-под холодильника я вам дам, за 50 долларов. Загрузите гроб в «Газель» и через 14 часов будете в вашем Синежоповске. Если не жрать водку в гостинице…
— Что-то шибко у вас получается, — перебил Росальский. — Где остальное?
— Остальное получите таким же манером, в четыре приёма. За золото — по курсу. За чёрный гроб из чёрт знает какого металла, я хочу получить 100 тысяч баксов. Может, он урановый, будьте здоровы. За покойника с аммуницией — пол-лимона. Когда вы соедините все части вместе, то каждая из них будет стоить в 100 раз дороже. Нет?
Росальский промолчал.
— После этого, ваш шеф сможет выкопать Ат…, — коротышка запнулся.
— Что? — тихо спросил Росальский.
— … гробы, в любом удобном для себя месте, хоть у себя на огороде, — быстро закончил коротышка.
— А тогда зачем вы здесь устроили эту комедию? — Росальский ткнул пальцем в разрытую груду земли.
— А затем, что если у вашего шефа есть мозги, то он будет копать здесь ещё! — повысил голос коротышка. — Потому, что под всеми этими тоннами земли, которые мне одному не под силу, могут оказаться другие сокровища! И я отдаю их в нагрузку, этому тупому, богатому жлобу!
Глава 3
Дорога, представлявшая собой едва заметную в траве колею, петляла по холмам, как по волнам, поэтому они заметили стоящую в низинке машину когда до неё оставалось не более 100 метров и деваться было некуда.
— Спокойно проезжаем мимо, — бросил через плечо коротышка.
Их тоже заметили. Два человека в камуфляже, сидевшие у расстеленной на земле тряпицы с закуской, повернули головы.
Коротышка кивнул им, выруливая вокруг «газика» с тентованным кузовом, но один из мужчин махнул рукой, — Постойте, хлопцы!
Коротышка притормозил, не выключая двигатель. Толстый прапорщик в зелёных погонах, не спеша приблизился, вытирая вислые усы, — Куда едем, земляки?
— В Куреневку, — без запинки ответил коротышка.
— А откуда? — поинтересовался толстяк, рассматривая длинный металлический ящик, притороченный к коляске мотоцикла резиновыми ремнями.
— Из Карловки, — с готовностью ответил коротышка и мотнул головой через плечо, — Вот, у кума емкость купил, для воды, щас обмывать будем.
— Купил? — толстяк хитро прищурился. — Ящик-то, из нержавеечки, на пол-сотни кило потянет.
— А документы есть? — камуфлированный тип помоложе, подошёл к первому и строго внёс в разговор свою долю водочного перегара.
— Да какие документы, земляки? — зачастил коротышка. — Из села в село…
— Знаем мы вас, — перебил толстяк. — А ну, открывай ящик.
Росальский не шевельнулся, коротышка сполз с мотоцикла, отстегнул ремни и приподнял крышку. Некоторое время, оба мытаря разглядывали пустое дно.
— Нету документов, — наконец, тяжело вздохнув, вынес заключение толстый и кивнул молодому в сержантских погонах. После чего они взяли гроб за оба конца и поволокли его к своей машине.
— Да вы что, земляки?! — заорал коротышка.
— До выяснения, — пропыхтел молодой, выписывая кренделя ногами.
— А ты не ищи на свою сраку неприятностей, — бросил толстяк, уже запихивая гроб под тент. — Не стой, забирай кума и мотайте отсюда, — добавил он не оборачиваясь.
А когда обернулся, — Росальский воткнул ему под нижнюю челюсть большой и указательный пальцы. Толстяк мешком рухнул на землю. Молодой выхватил откуда-то из-за пояса «тэтэшку». Росальский мгновенно ударил ногой в нижнюю часть рукояти и пистолет, кувыркаясь, улетел в куст шиповника. Сержант бросился к кабине, Росальский — за ним, но не успел, — сержант вылетел через противоположную дверцу с монтировкой в руке.
— Всё, хлопцы, всё! — заорал он оттуда. — Нет проблем!
Росальский начал огибать капот. Сержант отбежал к заднему борту и высунул голову из-за угла, — Да забирайте ваш ящик! Завязали! Ник… — Он вдруг упал лицом в пыль. На его месте появилось лицо коротышки, — Вот теперь, всё.
— Вы же уверяли, что сейчас самое безопасное время, — злобно упрекнул Росальский, ворочая гроб назад, к заднему борту. — Вы же говорили, что пограничные наряды меняются в семь утра.
— Где вы видели нормальных пограничников, вооруженных пистолетами «тт»? — ответил коротышка, возясь с ножом у картонных ящиков в передней части фургона, на пол посыпались упаковки «Казбека». — Это контрабандисты.
— Да бросьте вы эту дрянь! — заорал Росальский, увидев что он хватает охапку блоков.
— Крышку откройте! — заорал коротышка. — Это для вас дрянь, а для меня не дрянь!
Сверля друг друга глазами и грязно матерясь над крышкой гроба, набитого «Казбеком», они водрузили его на прежнее место и двинулись прежним путём, после того, как Росальский прострелил из «тт» передние колеса фургона и зашвырнул пистолет обратно в кусты, вместе с ключом от машины.
Солнце палило уже вовсю из самого центра неба, когда толкая в гору мотоцикл, в очередной раз заглохший на подъёме по другую сторону границы, Росальский нарушил неприязненное молчание, озвучив наконец свою извилистую мысль, — Второй раз… мы можем здесь и не пройти. Если не пограничники… так эти бандюки пришибут.
— А кто вам сказал, что эти бандюки… не пограничники? — отдышливо спросил коротышка, налегая на руль. — Вы же сами бандюк. Поэтому, вам и придётся… ещё три раза ходить… чтобы мне не быть пришибленным. Теперь садитесь, подвезу до Ново-Дмитриевки к моим башлям. И там объясню следующий маршрут.

Глава 4
— Так что, у нас в контрагентах, оказывается крутой парень? — спросил Глушко.
— Ну, не знаю, — ответил Росальский. — Во всяком случае, он вырубил того волка в пограничной шкуре вполне профессионально. Ударом кулака в затылок и не повредив шкуры.
— Выходит, он и сам волк-одиночка? — полувопросительно сказал Глушко.
— Во всяком случае, никаких признаков группы я не заметил, — пожал плечами Росальский. — И до сих пор, контрагент не предпринял никаких попыток обмануть. Гроб он отдал почти задаром, мы оба это знаем. И место указал.
— Он прекрасно знает, что никогда не смог бы продать артефакт за истинную цену, — заметил Глушко, любовно оглаживая саркофаг, стоящий между ними на низком столе. — Кстати, это не серебро. Ты не мог определить всех тонкостей на месте, но это электрон, 70% серебра и 30% золота. Сплав, который использовался в культовых целях. Очень сомнительно, чтобы кто-то потянул такую подделку. Внутри есть следы 98%-го золота, там лежал тяжелый золотой предмет. Артефакт, почти наверняка, подлинный, но мы будем иметь все 100% гарантии, только забрав всё. А место может оказаться фальшивым, очень сомневаюсь, чтобы наш контрагент смог отказаться от искушения покопаться ещё самому. Что он сказал насчёёт фибулы?
— Я не задавал таких вопросов, — Росальский покачал головой. — Я был полностью сосредоточен на первой части операции.
— Это правильно, — кивнул Глушко. — Все надо делать поэтапно, система класс бьёт. Но пока основная часть сокровищ принадлежит мертвецу, все остальное — только упаковка.
— Что ты имеешь ввиду? — Росальский казался неприятно удивленным.
— Да ты что? — Глушко поднял брови. — Конечно, я имею ввиду того, кто мёртв уже несколько веков. Мы что, с тобой, бандюки какие-то? Я намерен честно платить, если со мной поступают честно. От твоего нового друга мне нужно сотрудничество, все эти находки, а может быть и другие, ещё придётся как-то легализовать. Какой план он придумал для второго этапа операции?
— Он хочет передать золотой саркофаг на российской территории. Будет ждать меня одного, 2-го, 3-го и 7-го числа, в 7 и 17 часов ежедневно.
— Ну хитрец, ну лис, — усмехнулся Глушко. — Опять не верит, оставляет себе пространство для манёвра. Чтобы засечь твою группу захвата, в случае чего. И где же в его норе запасной выход на этот раз?
— В тридцати километрах от украинской границы, — сказал Росальский. — Есть населённый пункт Граничное. Смотри, — он достал из кармана карту и они переместились к письменному столу, без обмена мнениями отнеся к дурному тону строительство планов на крышке гроба. — Здесь «стрелка», возле дорожного указателя на повороте. Дальше, как в первый раз. Анализ, взвешивание, расчёт по курсу.
— Если, как в первый раз, так вам придётся год сидеть в Ново-Дмитриевке, — сказал Глушко. — Никакой «Америкэн экспресс» не возьмётся за такую сумму в один приём. А к концу года, может статься, возле почты вас будет ждать ментовская машина.
— Может статься, — кивнул Росальский. — Но, полагаю, у нас есть основания снизить уровень недоверия к контрагенту.
— А он полагает, что дал такие основания, — хмыкнул Глушко. — Он же понимает, что тебе не придётся тащить деньги через границу, что делает бессмысленной суету с банками. И ждёт, что теперь ты принесёшь ему баксы прямо в своём клюве. А если он ждёт со своим большим ржавым дробовиком в руках?
— Это наш риск, — Росальский пожал плечами. — У тебя есть другие предложения?
— Я не хочу потерять и деньги и надёжного помощника одновременно, — сказал Глушко. — Может, ты возьмёшь с собой кого-нибудь?
— Тогда он просто не выйдет на связь, — ответил Росальский. — И где его искать? Я полагаю, он украинский гражданин, отсюда и все его тусовки вдоль границы.
— А как он собирается переправить груз? — спросил Глушко.
— Может, его и переправлять не надо, — усмехнулся Росальский. — Во всяком случае, он сказал, что это его проблемы. Пусть ему и останутся. А со своими я как-нибудь справлюсь, не в первый раз.
Глава 5
Росальский остановил микроавтобус «Фольксваген» у поворота на Криничное и вышел из машины. Естественно, вокруг никого не было. С правой стороны от дороги тянулась лесополоса, с левой — скошенное поле. Росальский распахнул все двери настежь и закурил. За те 15 минут, что он простоял, прислонившись к борту, по узкой асфальтовой дороге пронеслась пара машин, после них тишина стала ещё глубже, чирикали ранние пташки. Затем, на грунтовке, прорезающей лесополосу, появился из-за деревьев коротышка и помахал рукой. Росальский сел за руль и не спеша, подъехал к нему.
— Доброе утро, — вежливо сказал коротышка. — Покажите деньги.
Росальский усмехнулся, в том, что касается денег, шеф оказался, как всегда, прав. Потом задрал рубашку и расстегнул молнию нательного пояса, плотно набитого белыми и зелёными купюрами.
— А это, совершенно излишне, — заметил коротышка, указав на вшитую в пояс кобуру с пятизарядным «вальтером». — Мы же интеллигентные люди. Ладно, медленно езжайте за мной.
В десяти метрах от поворота, с тыльной стороны лесопосадки стоял микроавтобус «УАЗ», побитая колымага защитного цвета, загнанная между деревьев так, что оттуда торчали только её рыбьи глаза. Они продрались через кусты и отперев замок, коротышка распахнул задние дверцы. На полу салона стоял длинный дощатый ящик. Пока Росальский рассматривал надпись на борту «Луганский машиностроительный завод. Станок токарный ЮА 18/924», коротышка достал откуда-то гвоздодёр и со скрипом вскрыл крышку.
Грязная внутренность «УАЗа» осветилась золотым светом.
Саркофаг был полированным, без всяких украшений, только с выбитой на почти зеркальной поверхности буквой «А» в круге. Он казался массивней и короче первого и напоминал слиток золота, помеченный пробой.
— Сколько тут? — машинально спросил Росальский.
— 86 кило, — весело ответил коротышка. — Вам взвесить?
— Потом, — хрипло сказал Росальский. — Откройте.
— Забавно, да? — спросил продавец, с натугой облапав крышку и оскальзы- вая по ней ладонями.
— Что забавно? — не понял Росальский.
— Серебряный гроб весил 68, — напомнил коротышка. Наконец, он подцепил ногтями едва заметный шов и они вдвоём открыли саркофаг. Внутри сияла золотая пустота.
— Выкиньте «УАЗ», купите «Мерседес», — посоветовал Росальский, когда взвесив товар, они перегрузили ящик в его машину.
— Не могу, «УАЗ» не мой, — коротышка потянул из кармана плоскую фляжку. — А «Мерседеса» мне не надо, это вы покупаете железные гробы.
— А что вам надо? — неизвестно зачем, спросил Росальский.
— Никогда, нигде и ни при каких обстоятельствах не работать, — чётко ответил коротышка.
— Я бы с тоски сдох, — усмехнулся Росальский.
— Это вам так кажется, — коротышка мощно глотнул из фляжки. — Потому что вы никогда не проводили нудные, бесконечные часы в аудитории с безголовыми студентами, никогда не перетаскивали на своём горбу бесконечные центнеры железа.
— Правда ваша, — кивнул Росальский. — Я предпочитаю студенток и золото. Что с костями?
— Кости кинем в соответствии с этим планом, — коротышка всунул в руки Росальскому листок бумаги и мгновенно исчез в кустах.
Глава 6
— Значитца, теперь каш хитрован меняет свою математическую последовательность, — задумчиво сказал господин Глушко. — Теперь он хочет получить за конфетку сразу, а внешний саркофаг из чёрт знает какого металла, оставить на закуску.
— Точно так, — согласился Росальский. — Он держит нас на крючке. Этот чёрный гроб в запасе страхует его от потери основной суммы.
— Не верят, — покачал головой Глушко. — Боится, что мы соберём весь комплект, а потом зажилим пол-лимона. Правильно делает, я бы тоже так поступил. Слушай, а давай возьмём его на работу, когда всё закончится?
— Он не согласится, — усмехнулся Росальский. — Не работать — это его принципиальная позиция.
— Как можно не работать? — искренне удивился Глушко. — Он что, совсем чокнутый?
— Может, это мы с тобой чокнутые, — сказал Росальский. — Работать, работать. Зашибать деньгу. А ведь меня могут просто шлёпнуть в какой-нибудь очередной лесопосадке. А тебя кондратий хватят, на очередном миллионе. И зачем тогда всё зашибленное? А он получил, сколько смог и будет сидеть под пальмой с бокалом «дайкири» и сосать шоколадку в бикини.
— Я лично работаю не ради драной пальмы и шоколадки! — разозлился Глушко. — И не за стакан американского пойла! Я работаю ради искусства!
— Драного, — меланхолично кивнул Росальский. — Чужие кости скупаешь.
— Да та что? — тихо, но едва сдерживаясь, сказал Глушко. – Это он на тебя так повлиял? У тебя что, депрессия?
— Ладно, извини, — Росальский вяло махнул рукой. – Старею, наверное. У тебя сигара есть?
— Для тебя у меня всё есть, — успокаиваясь, сказал Глушко. — Для тебя я любых шоколадок выпишу и пальму посажу. Только не давай всяким ханыгам сбивать себя с панталыку. Я достиг всего, чего достиг, потому что не позволял. Давай выпьем?
Росальский кивнул.
Хозяин принёс ящик с сигарами и коньяк. — Ненавижу бездельников, — сказал он, разливая в бокалы. — Босяков, которые сидят с голой жопой и скулят, что им плохо. Ненавижу нищету, сам был нищим. Ну, за успех безнадёжных мероприятий. И не попрекай меня больше костями.
— Вернемся к нашему панталыку, — сказал Росальский, отставив бокал.
— Возьми сигару, получи удовольствие, — сказал Глушко. — И не тряси мне тут больше своими депрессиями. Закончим дело, поедешь па Кубу и будет тебе море шоколада, не захлебнись только.
— Йес, сэр, — ответил Росальский, закуривая от предложенной хозяином длиннющей спички и достал из кармана лист бумаги. — А вот карта сокровищ.
— Что за наскальные рисунки? — скривился Глушко.
— Это он так изобразил, где будет меня встречать, — пояснил Росальский.- — На украинской территории, в этот раз. На предыдущей встрече он резонно решил, что с деньгами надо исчезать как можно быстрее и не оставил пространства для диалога. Цифры на обратной стороне листка — это время следующего контакта.
— Да он нам и времени для манёвра не оставляет, — хмыкнул Глушко, ознакомившись с содержанием бумаги. — Тебе надо выезжать уже завтра.
— Точно, — кивнул Росальский, — И с целой кучей денег, зашитой в трусы. Он намеренно спланировал начальную стадию операции врастяжку, чтобы закончить её неожиданным блицкригом.
— У тебя есть какие-то подозрения? — спросил Глушко.
— Таких, которые бы возникли в ходе операции, нет, — ответил Росальский. — Пока всё идет нормально. Когда контрагенты опасаются подвоха и выставляют адекватные меры защиты, это вполне естественно. А вот если бы он предложил всё сразу, тогда у меня возникли бы подозрения.
— У меня вызывают подозрение эти два слова: «Вывоз обеспечу», — сказал Глушко, с сомнением рассматривая листок. — С чего бы такая услужливость?
— За деньги, — Росальский пожал плечами. – И в соответствии с блицкригом. Он же понимает, что я просто не куплю товар, если не смогу его забрать.
— Что ж, готовься к блицкригу, — Глушко усмехнулся. — Готовь трусы и валенки, только смотри, чтобы эти хохлы не сбили тебе ориентацию, с такой-то жопой.
— Не в первый раз, — ухмыльнулся Росальский. — Мне подставлять за тебя жопу. Готовь бабло и билет на Кубу, а об ориентации я сам побеспокоюсь.
Глава 7
Коротышка имел вид дремучего селюка — в сереньких штанишках, ковбойке и помятой кепке, — ещё с колхозных времён сидящего под жестянкой с блеклой надписью «Виноградники» на этой богом забытой автобусной остановке.
— Здрасьте, — сказал он, забираясь в микроавтобус. — Первый поворот направо. — Как будто этот поворот находился в паре километров, а не в пяти метрах за остановкой.
— На чём вы сюда добрались? — удивился Росальский, сворачивая на уходящую куда-то в поля узкую грунтовку.
— На своих двоих, — удивился в ответ коротышка. — Да здесь недалеко.
После этого, они пылили ещё минут пятнадцать, пока не въехали в дачный посёлок, состоящий в основном из слепленных кое-как совковых домиков, среди которых высились кое-где краснокирпичные дачи новых украинцев — как прыщи на лице обожравшегося шоколадом подростка, изнурённого онанизмом.
— Здесь, — сказал коротышка возле неприметного строеньица за плотным дощатым забором. Он отпер гаражные ворота, выходящие прямо на улицу, дверь внутри гаража вела в дом.
— Это ваша дача? — вскользь спросил Росальский, проходя через неё и осматриваясь.
— Теперь это моё жильё, — усмехнулся коротышка. — Квартиру-то я давно продал. А вскоре и это гнездо покину.
— И куда же будете путь держать, если не секрет? – поинтересовался Росальский.
— Какие могут быть секреты от делового партнёра? — Коротышка развёл руками. – В Рио-де-Жанейро, конечно. Там не надо топить печку дровами и полно бананов. Перекусить хотите?
— Нет, спасибо, — ответил Росальский. — Давайте, к делу.
— Хорошо. — Без особых усилий, коротышка отодвинул в сторону фанерный буфет и подпал крышку люка в полу, — Прошу.
По наклонной железной лестнице они спустились в погреб довольно внушительных размеров, облицованный чёрной базальтовой плиткой. Посередине стоял гроб, обитый блеклой материей вроде той, какой обтягивают дешёвую мебель.
— Взяли, — сказал хозяин. Они подняли крышку. Жестом фокусника, хозяин сдёрнул кисейное покрывало. В гробу лежал мумифицированный труп, одетый в новенький костюмчик, белую рубашку с галстуком и покойницкие туфли на картонной подошве.
— Что это такое? — спросил обалдевший Росальский.
— Пришлось приодеть клиента, — пояснил коротышка. Надо же его как-то вывозить. Вот документы, — он вынул из гроба пластиковую теку. На перезахоронение усопшего на исторической родине, в России.
— Где его имущество, где раритеты?! — повысил голос Росальский, враз вспотевший, несмотря на могильный холод.
— Вот, — спокойно ответил продавец, расстёгивая пиджак и рубашку на трупе, показалась чёрная чешуя. Росальский сглотнул.
— Панцирь, — услужливо подсказал коротышка. – Модель №1.
— Почему пластины не распались? — подозрительно спросил Росальский.
— Они прикреплены чем-то вроде заклёпок к кирасе из кожи, — коротышка раздвинул чешую. — Бычьей, похоже. А кожа без доступа воздуха стала как пластик, — он постучал пальцем, раздался звук как от удара по пустому ящику. — А может, пропитана чем-то, не знаю. Во всяком случае, панцирь сохранился. Очень удобно на нём костюмчик сидит.
— Где остальное? — спросил Росальский.
— Да здесь всё, чего вы нервничаете? — коротышка осторожно приподнял мумию и вынул из-под пиджака на её спине меч в чёрных ножнах, перехваченных двумя золотыми хомутами. — Вы что же, хотели чтобы он эту штуку в зубах держал?
Росальский выхватил золотую рукоять, с тихим свистом лезвие вышло, оставив ножны в руках у коротышки. Оно было похоже на чёрное зеркало.
— Красиво?
Росальский вздрогнул, — Где…
— В кармане, — коротышка ухмыльнулся, косясь на меч. — Сами шарьте, раз уж взялись.
Росальский сунул свободную руку в покойницкий карман и вынул золотой перстень с красным полированным камнем.
По железной лестнице загрохотали шаги. Росальский резко обернулся и рубанул по голове ворвавшегося в подвал человека, лезвие шоркнуло по шее второго и с разгону второй заскользил в угол, вслед за струей собственной крови. Грохнул выстрел, струя дроби шваркнула вверх по железу лестницы, выставив перед собой обрез, коротышка заорал, — За мной! — и кинулся в отвор люка. Поддав его головой в зад, Росальский вылетел из подвала и они оба бросились в гараж.
Створка гаражных ворот скрипнула, чья-то тень заслонила луч света. Не задумываясь, Росальский выстрелил и тень исчезла.
Вырвавшись из гаража, «Фольксваген» ударил в бок джип-«ниссан», перегородивший дорогу. От толчка, укрывшийся за джипом человек упал навзничь, но тут же вскочил и открыл огонь из пистолета. Коротышка выстрелил в ответ из своего обреза, но промахнулся.
— Да не туда! — завопил он, когда Росальский начал разворачивать машину в сторону трассы. — Туда! — и махнул рукой в противоположную сторону, где пересекающая посёлок грунтовка исчезала среди холмов.
Глава 8
— Что за люди! — причитал коротышка, придерживая на коленях прыгающий на ухабах обрез, пока Росальский гнал машину всё дальше и дальше в степь.
— Корыстные, бестактные, малоинтеллигентные!
— Кто они? — сквозь зубы спросил Росальский.
— Я думал, вы мне скажете, — огрызнулся коротышка.
— Куда мы едем? — спросил Росальский.
— Я взял вас с собой по своему запасному маршруту, — повысил голос коротышка. — Спасибо скажите.
— Спасибо, — бросил Росальский. — Но ни копейки вы не получите.
— Как это, не получу?! — завопил коротышка. — А это что? — Он ткнул в лежащую на руле руку Росальского , который только тут заметил, что перстень с красным камнем, почему-то сидит на его правом указательном пальце.
— А это? — коротышка навалился плечом и указал на меч, лежащий на сидении у левого бедра Росальского. — Кстати, заберите, до комплекта, — он достал из-за брючного ремня ножны и бросил их Росальскому на колени.
— Мало, — угрюмо сказал Росальский. — Не забывайте мне баки вашим маршрутом. Покажите, как добраться до трассы в объезд посёлка.
— Да вы что, с ума сошли?! — всполошился коротышка. — Вы собираетесь ждать там грабителей? Там будет ждать куча ментов, половина посёлка уже набирает 102!
— Откуда вы знаете, что это грабители? — подозрительно спросил Росальский.
— А откуда вы знаете, сколько их?! — заорал коротышка. — У нас что, было время осмотреться?
— Хватит! — Росальский ударил по тормозам. — Или вы едете со мной или остаётесь при своих.
— Не останавливайтесь! — коротыша схватил его за плечо, но тут же отдернул руку, увидев что Росальский потянулся к пистолету. — Послушайте, сейчас надо исчезнуть, раствориться в воздухе, а кто есть кто, разберёмся потом. Нельзя, чтобы нас догнали, нельзя нарываться ни на ментов, ни на бандитов, ни на случайных свидетелей. Никто не знает моего маршрута…
— Никто не знал места передачи, — резко прервал его Росальский.
— Среди своих ищите! — крикнул коротышка. — Никто не видел, не понял и не поймет что и с кем произошло, если вы не будете подставлять башку. А получение товара я вам гарантирую.
— Что?! — скривился Росальский. — Что вы можете гарантировать, когда товар если не у бандюков, так менты заберут?
— В гробу лежит Никанор Сидорович Мельниченко, как и указано в документах, — тихо сказал коротышка. — Я вам всё объясню.
— Значит, вы пытались меня обмануть, — Росальский выхватил пистолет и направил его в бок контрагенту.
— Да. Но если вы сейчас выстрелите, то никогда не получите величайший в истории археологии артефакт. Пожалуйста, трогайте машину и я приведу вас к нему.
— Конечно, приведёте, — процедил Росальский. — Обрез — в окно. Быстро.
Коротышка молча исполнил приказание и Росальский рванул машину с места.
Глава 9
— Буду говорить телеграфным текстом, — сказал Росальский в мобильник.- У меня тут возникли конкуренты. Очень агрессивные. Я не знаю их возможностей, связь только в экстренных случаях. Проверь Миллера. Ты понял? Миллера.
— Понял, — ответил Глушко.
— Отбой.
Росальский сунул телефон в карман и вернулся в дом.
Они находились на глухом хуторе, в сорока километрах от ближайшего населённого пункта, вокруг простиралась холмистая степь, усеянная выходами гранита. Собственно, когда-то это было сельцо в двадцать или тридцать дворов и селяне-греки занимались здесь скотоводством, о чём свидетельствовали разбросанные повсюду кости крупного рогатого скота. Но насельники вымерли, а желающих заселить эти трущобы не нашлось и никто не позарился на бесплодные, не пригодные к распашке земли.
— К нам никто не завернёт на огонёк? — спросил Росальский.
— Разве что, духи мёртвых, — усмехнулся коротышка возившийся у печки, единственный оставшийся целым дом освещала керосиновая лампа.
— А живые наследники? — не отставал Росальский.
— Это мой дом, я купил его на деньги, вырученные от продажи дачи, — ответил коротышка.
— Той, где нас уже посетили? — продолжал Росальский. — Это были духи ваших предков?
— Это ваше дело, — резко ответил коротышка. — И прикончили их вы, сами с духами и разбирайтесь. А я продал дачу два месяца назад. И знал кому продавать. Покупатель приобрёл недвижимость на вырост я уехал себе в Израиль. А я оставил себе ключ. И воспользовался им в соответствии с планом.
— Вас могли видеть соседи, — заметил Росальский.
— Не усложняйте, — отмахнулся коротышка. — Даже если соседи смогут точно указать место, где стреляли, что с того? Не мог же оставшийся в живых бандюк уехать без того, зачем приезжал, даже если остался без подельников?
— Откуда вы знаете, зачем он приезжал? — быстро спросил Росальский.
— А вы что, не знаете? — ухмыльнулся коротышка. — Или вы зарубили двух человек мечом за банки с соленьями? На теле остался панцирь, я даже не успел рубашки на нём застегнуть. Не надо большого ума, чтобы сложить два и два. Вероятней всего, он загнал свой джип в гараж, сложил всех троих и смылся. Что там найдет милиция? Что там, кроме милиции, могут найти бандиты, если допустим, захотят со мной посчитаться? А я, формально не имею к даче никакого отношения.
— Вы форменный идиот, — ядовито сказал Росальский. — В доме осталась папка с документами. Там есть ваши данные и вы засветили свою физиономию по всем конторам, где их собирали.
— Вы мыслите как дешёвый фармазон, промышляющий в жэках, — ещё более ядовито ответил коротышка. — Я не оформлял никаких документов. Вы что же, думаете, что я пытался продать вам своего дедушку? Я просто заплатил из ваших денег владельцу тела, который заплатил юридической конторе, которая заплатила всем другим конторам и сложила документы в папку, в доме который построил Джек. А владелец тела знает про меня только то, что кроме Никанора Сидоровича, Джек купил у него в прошлом году два мешка картошки. — Но вас же как-то выпасли? — мстительно бросил Росальский.
— Почему меня? — сварливо ответил коротышка. — Кому вы звонили? Я одиночка, а у вас бригада. Желающих найдётся, на такие бабки.
— На такие бабки и одиночек хватит, — злобно парировал Росальский. — Выкладывайте товар.
— Вы бандит, вы же сразу меня пристрелите, — печально сказал коротышка и бросил в огонь последнюю щепку.
— Я не убиваю людей, если меня не вынуждать! — заорал Росальский. — И я порядочный человек, что бы вы там обо мне ни думали. А вы вор. Но я клянусь, что поступлю с вами по-честному, если вы перестанете играть в ваши игры. Хватит. Вы проиграли.
— Ещё неизвестно, выиграли ли вы, — поднимаясь с колен, тихо сказал коротышка. — Пойдемте.
Он взял со стола лампу и приблизившись к стене поднял край заплесневелого ковра, за которым открылся низкий дверной проём, — Здесь.
— Странно, — сказал Росальский, не двинувшись с места и глядя себе под ноги. — Почему вы не запрятали сокровище туда? — он кивнул на дощатый люк в полу.
— Сейчас поймете, — усмехнулся проводник и повыше поднял лампу. — Да заходите же, я не Монтрезор.
В тесном помещении едва помещался гроб из чёрного металла, он был не менее двух метров.
— Его пришлось бы поднимать из подвала краном, — заметил проводник. — Беритесь.
Вдвоём они сняли тяжеленную крышку. В гробу лежала фигура человека, с ног до головы затянутого в кольчугу. Он был похож на статую из чёрного металла. Кольчуга покрывала тело от подбородка до колен, кольчужными были сапоги, перчатки и шлем. В свете лампы чернели только провалы глаз и носа с остатками кости, вся нижняя часть лица блестела как золото длинными усами и бородой, заплетённой в косу.
— Как могли сохраниться волосы? — хрипло сказал Росальский.
— Я не знаю, как они это сделали, но борода покрыта золотом, — сказал проводник. И нагнулся, чтобы тронуть её рукой.
— Не прикасайтесь! — крикнул Росальский. Коротышка вздрогнул и отдёрнул руку.
— Сыро здесь, — пробормотал Росальский, ощутивший вдруг ледяное дуновение. — Это может повредить телу.
— У вас на пальце его кольцо, — понимающе ухмыльнулся коротышка, в тусклом свете лампы его лицо стало похоже на маску сатира.
— Не болтайте, закрывайте крышку! — повысил голос Росальский.
Они вернулись в комнату и сели, согреваясь у печи, несмотря на тёплую летнюю ночь, в доме, на самом деле, было холодно.
— Так что же было надето на Никаноре? — помолчав, спросил Росальский .
— Подделка, — усмехнулся коротышка. — Железки, зачернённые раствором соляной кислоты.
— Долго трудились? — осведомился Росальский.
— Дa нет, — коротышка пожал плечом. — Времени не было, да и зачем? Просто купил в магазине блёсны и пластиковый корпус от манекена.
— Я археолог по специальности, — заметил Росальский. — Если бы нас не перебили, я бы отбил вам голову.
— Ну, извините, коллега! — расхохотался коротышка. — Кто же мог знать? Но у вас ещё есть время. Вы управляетесь с мечом так, как будто всю жизнь этим занимались.
— Его вы тоже купили на распродаже? — спросил Росальский.
— Разве такую вещь можно подделать? — тихо сказал коротышка. — Я даже не уверен, что кто-то сегодня сможет изготовить такой металл. Похоже, это метеоритное железо, закрепленное какой-то лигатурой.
— А это? — Росальский поднял вверх палец с перстнем.
— Настоящее, — кивнул коротышка. — Кто из нас мошенник? Один этот перстень стоит больше, чем вы были намерены заплатить за весь комплект. Удивительно, что кольцо вам впору. Оно было надето прямо на кольчужную перчатку, именно на правый указательный палец, которым вы сейчас мне тычете в нос. Разумеется, доспехи я не снимал и тело ворочал очень осторожно, чтобы не повредить.
— Вы уверены, что не обобрали покойника на что-нибудь ещё? — спросил Росальский.
— Клянусь, как на духу, — коротышка выпучил глаза и перекрестился для убедительности. – А вы уверены, что готовы расплатиться за краденное?
— Покажите крест, — усмехнулся Росальский.
— Ну, нету креста на мне, нет, — коротышка развёл руками. — Но я, типа, православный.
— Все мы, типа, православные, независимо от вероисповеданий, — усмехнулся Росальский. — А верим только в золото и оружейное железо.
Глава 10
Утром, в кармане у Росальского завибрировал мобильник и сбросив с себя грязное одеяло, он выскочил из дому.
— Сейчас именно экстренный случай, — без предисловий сказал Глушко. — Ты нашёл то, что искал?
— Я нашёл.
— Это точно?
— Это точно.
— Я смотрел по карте места, где ты находишься. Там должна быть степь. Это так?
— Это так.
— Найди ровный участок, не менее 700 метров длиной и воспользуйся навигатором.
— Грунтовка?
— Подойдет. Ты понял зачем?
— Догадываюсь.
— Начинай прямо сейчас. Будь готов все 24 часа. Не отходи от машины. Вопросы?
— Что с Миллером?
— Миллера нет.
— Ты что…?
— Нет. Он просто исчез. Отбой.
— Отбой.
Росальский вернулся в дом. Коротышка уже готовил на керосинке чай, на столе лежали галеты.
— У меня есть запасной путь отхода, — сообщил коротышка, открывая банку тушёнки.
— Пути ваши неисповедимы, как у братца Лиса, — вздохнул Росальский. — Вы хотите спровоцировать меня на терновый куст? Не выйдет.
— Я хочу деньги, а не терновый венец, — вразумляюще сказал коротышка. — К ближайшему участку границы соваться нельзя. После стрельбы в посёлке менты наверняка повысили бдительность на дорогах. И погранцам сообщили, они так всегда делают. Надо уходить морем.
— Слава те Гос-споди, — пробормотал Росальский. — Кому суждено утопиться, того не пристрелят.
— Смотрите, — коротышка выложил на стол карту. — Отсюда мы будем двигаться степью вдоль речки Волчьей. И часа через четыре выйдем к побережью уже в другой области, где никто о нас ни хрена не слышал. А по морю граница чисто условная, кое-где она вообще не демаркирована. Рыбаки знают эти места и болтаются туда-сюда, как хотят. Есть частник, с хорошей лодкой. Вы ему заплатите и он вас перекинет с грузом.
— На ногах? — задумчиво сказал Росальский. — Если есть чем платить, так есть и более цивилизованные способы отхода. У вас молоток есть?
— Что? — опешил коротышка.
— У вас молоток и гвозди есть? — раздельно повторил Росальский.
— Ну-у, найдется, — с сомнением протянул коротышка. — А кого вы собрались забивать?
— Это вы собрались, — пояснил Росальский. — Нашего дорогого друга. Вы что же, так и везли саркофаг, без упаковки?
— Голая степь кругом, — буркнул коротышка. — И тогда мне ещё нечего было бояться.
— А теперь есть, — отрезал Росальский. — Меня. Сейчас я уеду, с деньгами. А вы останетесь с гробом и будете обшивать его досками, которых здесь полно.
— Я не нанимался…, — начал было коротышка.
— Всё должно быть готово через 30-40 минут, когда я вернусь! — повысил голос Росальский. — Если хотите получить зарплату. Быстро пьём чай и разбегаемся.
К хутору вела грунтовая дорога, которую Росальский хорошо запомнил. Он хорошо знал, что ему не придётся тратить 40 минут, чтобы найти ровный участок и маскировать саркофаг тоже особой необходимости не было. Но нормальный уровень гормонов паранойи в его крови существенно повысился с тех пор, как он узнал об исчезновении Миллера, теперь ему хотелось окружить глухой стеной секретности каждую минуту своего пребывания на этой негостеприимной земле, — вплоть до самой последней — и вместе с ней отсечь от себя любую возможность атаки.
Перед тем, как оставить машину у начала прямого отрезка дороги, он вывел на дисплей навигатора свои координаты, отправил сообщение и включил маяк. Сигнал был принят моментально и база зафиксировала точку контакта. Теперь, даже если он выключит дополнительное средство ориентации или отведёт машину на полградуса в сторону, его всё равно найдут в этой степи.
Он прошёл дистанцию с большим запасом, отбрасывая в сторону мелкие камни, затем вернулся к машине и погнал её в сторону хутора, но остановился в полукилометре и только убедившись, что за врема ого отсутствия ничего не изменилось, — подъехал к дому.
Он чувствовал тревогу, ему хотелось как можно быстрее покинуть это место, эти саманные развалины, эти низкие глиняные холмы, это блекло-голубое небо опутывали его звенящей паутиной тишины, в которой пауком затаилась невидимая опасность и он заорал на испуганно обернувшегося ему навстречу коротышку, — Ну?! Готово?!
— Да уже почти закончил, — пробормотал коротышка, косясь на чёрный клинок в его руке. — Чего это вы?
— Ничего, — выдохнул он. — Давайте быстрее и будем грузить.
С огромным трудом и в лихорадочной спешке они выволокли саркофаг и затолкали его в машину, не отвечая на вопросы он бросился за руль и только прибыв в точку контакта, — как бы, проснулся.
— Что это с вами? — тихо спросил коротышка.
Росальский молча смотрел через ветровое стекло в небо. Как бы притянутая его взглядом, в небе появилась точка, начала снижаться с комариным жужжанием — исчезла — и вдруг с рёвом вылетела из-за ближних холмов.
— Бляха-муха! — ахнул коротышка.
Не глядя, Росальский сорвал с себя денежный пояс, бросил ему на колени и побежал к самолету. Вдруг в его кармане загудел мобильник. Он резко остановился и бросил трубку к уху.
— Быстро избавься от машины! — кричал Глушко. — Самолет прибудет через 6 часов!
Но от самолёта уже бежали какие-то люди, медленно, как во сне, вращаясь, в сторону полетел мобильник, вращаясь, чёрное железо по небу разбрызгивало кровь. Вдруг всё исчезло.
Глава 11
— Почему они не убили нас сразу? — медленно сказал Росальский.
— Наверное, не всё получили, чего хотели, — прошепелявил коротышка разбитыми губами.
Они находились в колодцеобразном помещении со стенами из красного кирпича, с высоты метра в четыре, из узкого зарешёченного окна падал луч света.
Железная дверь взвизгнула, зашли двое мрачных черноусых мужчин и жестами показали Росальскому, — на выход.
Его привели в хорошо обставленную комнату, на стенах висели тёмные портреты каких-то вельмож в боярских шапках, за столом сидел смуглый лысый тип, смахивающий на господина Набокова. Охранники усадили Росальского в кресло посреди паркетного пола и встали сзади.
— Что вам надо? — первым бросил Росальский.
— Шоколада, — вежливо ответил «господин Набоков». — Обёртку можете оставить себе. Где корона?
— Не понимаю, — Росальский скривил губы, — Что? — И тут же получил сбоку удар в ухо.
— Я спрашиваю, вы отвечаете, — тихо сказал лысый. — Иначе, будем бить. Это понятно?
— Понятно, — кивнул Росальский, понимая только то, что здесь умеют вести допрос.
— Вы украли из гроба акинак, — продолжал лысый. – Ещё там была корона. Где она?
— Акинак…? — пробормотал Росальский. И сразу получил ещё один удар в ухо.
— Акинак — это такое оружие, — вежливо пояснил «Набоков». — Которым вы убили двух моих людей.
— Вы дилетант, — сказал Росальский. — Тот, кто владел мечом, родился через две тысячи лет после скифов.
— Да? — удивился «Набоков». — Но вы же завладели его оружием, через пять веков после его смерти? Это вы дилетант. Акинак, клин — это древнейшая форма оружия в истории человечества. И я могу сообщить вам, перед тем, как переломать ваши воровские руки, что этот клинок отковали, когда никаких скифов ещё и в помине не было. Где корона?
— Не знаю, — Росальский пожал плечами и выставил палец с перстнем, — А это не подойдет?
Моментально его схватили за обе руки, стальные пассатижи вывернули из сжатого кулака указательный палец. Кость сломалась с сухим треском. Росальский закричал.
— Оставьте себе вашу цацку, — тихо произнёс «господин Набоков».
— Не знаю, йоб вашу мать! — вопил в это время голый коротышка, забившись в угол и прикрывая голову руками. К нему склонилось жёсткое, черноусое лицо, — Где корона?! — Не виде-ел! — снова завопил коротышка. И удары снова посыпались на его окровавленную лысину.
— Ставки выше, чем вы думаете, господин Росальский, — насмешливо сказал «Набоков». — Не жадничайте, разве вы не джентльмен?
— Я понятия не имею… о чём вы говорите, — прохрипел Росальский.
Сталь впилась в его средний палец. В тишине раздался хруст и крик.
В соседней комнате коротышка потерял сознание.
— Я могу допустить…, — палаческий голос доходил до Росальского волнами, — …что у вас возникло желание утаить часть ценностей от хозяина. Но теперь момент истины. Где корона?
Ему начали выкручивать плоскогубцами безымянный палец.
За стенкой коротышке вылили на голову ведро воды.
— На хуторе, — выдохнул Росальский. — Везите… покажу.
Глава 12
Через час самолёт приземлился. Пленников вытолкнули на землю и сорвали с их голов чёрные мешки. Пилот сумел подвести машину на расстояние не более ста метров от хутора.
— Ну? – сказал «господин Набоков».
Группа двинулась к дому, коротышка спотыкался, его можно было узнать только по росту и лысине.
Руку Росальского дёргала пульсирующая боль, в такт шагам, в голове билась мысль: «Тянуть время…, тянуть время…, тянуть время…». Он скосил глаза на коротышку, пытаясь уловить его взгляд. Увидел выкаченный белок, на покрытом запекшейся кровью лице, качнул головой в сторону. И тут же получил удар в ухо.
— Ещё раз так сделаешь, — сказал охранник. — Мозги вышибу.
Но коротышка понял.
Когда они подошли к двери, Росальский внезапно рванул влево от неё, коротышка — вправо.
— Не стрелять! — заорал «Набоков».
За спиной, Росальский услышал топот и болезненный вскрик. Двое боевиков настигли коротышку, как пара курцхаров и мгновенно сбили с ног. Пригнувшись, Росальский побежал изо всех сил, понимая, что от этого зависит его жизнь.
Вдруг из-за холмов вынырнула лёгкая «сессна» и почти беззвучно упала на дорогу, чиркнув крылом по земле, пилот едва успел вывернуть нос в бок, чтобы не ударить стоявший на дороге самолёт и «сессна» остановилась, воткнувшись в саманную стену дома. Дверца в борту распахнулась, оттуда посыпались люди в серых комбинезонах, послышалось несколько выстрелов и всё стихло . Из-за хвоста «сессны» вышел высокий человек и помахал рукой.
Глава 13.
— Да кто ты, вообще, такой? — спросил Росальский.
— А мы что, уже перешли на «ты»?- заносчиво сказал привязанный к стулу «господин Набоков».
— Я не придерживаюсь хорошего тона по отношению к бандитам и садистам, — бросил Росальский. И заметил, как господин побледнел.
— Да брось ты этого козла, — вмешался командир из группы Росальского. — Потом с ним разберёмся. Тебе надо обработать руку.
Они вышли из помещения, в дверь за их спинами тут же проник коротышка, оттуда послышались звуки ударов и шепелявый мат.
— Докладывай, — морщась, сказал Росальский, пока командир бинтовал ему сломанные пальцы. — Что с самолётом?
— Повреждения не такие уж серьёзные, — ответил командир. — Пилот сказал, что управятся вдвоём, мы пристегнули к нему пленного водилу. А что это за гайка у тебя на пальце? Теперь не снять.
— Чёрт с ней, — сказал Росальский. — Что с Миллером?
— Мне не докладывали, — усмехнулся командир. — « знаю только то, что мне было приказано любой ценой доставить тебя на историческую родину. С грузом. Когда начали снижаться, пилот доложил, что внизу чей-то самолет. Я посмотрел в линзу и увидел, что ты убегаешь, а кого-то бьют. Приготовился к атаке. Дальше ты знаешь. Цена атаки — два трупа у противника и наш поцарапанный винт. А если груз, — это черномазый, так ты забери от него своего друга. И снимаемся, как можно быстрее. У нас опознавательные знаки, слизанные с местного регистра, но хрен его знает, могли, ведь, и засечь радаром.
— Мы ещё не всё закончили здесь, — мрачно сказал Росальский. — Ширни мне кокаин и пошли, поговорим с черномазым.
— Где мой артефакт? — спросил Росальский, заходя в комнату с картой в руке. — Точные координаты.
«Господин Набоков» сплюнул кровь и ничего не ответил. Коротышка ударил его в ухо.
— Ты пидарас, — сказал «господин Набоков», глядя в стену.
— Скажи кому-нибудь, пусть принесут плоскогубцы, — бросил Росальский командиру.
— Я сам! — сказал коротышка и исчез. Упала тишина.
— Где? — спросил Росальский.
— Вы все умрёте, — не сводя взгляда со стены, медленно сказал «господин Набоков».
Прибежал коротышка, радостно щёлкая плоскогубцами.
— Сначала я займусь вашими половыми органами, — сказал Росальский. — А потом, вам уже не будет смысла жить.
«Господин Набоков» начал бледнеть, всё сильнее и сильнее.
— Да я пошутил, не падайте в обморок! — расхохотался Росальский. — От вас потребуется всего лишь составить нам компанию, ведь ваш пилот знает дорогу домой.
Через сорок минут, два самолета, один за другим поднялись в воздух и взяли курс на юго-запад.
Глава 14
— Неправда, — сказал Росальский. — Возможно, у вас и есть где-то запасной аэродром. Но от вашего логова до самолёта нас вели не более десяти минут. Взлётно-посадочная полоса есть рядом с вашей норой. Сейчас вы свяжетесь с базой и скажете, чтобы груз подготовили к вывозу. И доставили к самолёту.
— Мне могут не подчиняться, — угрюмо сказал «господин Набоков».
— А вы скажите так, чтобы подчинились, — повысил голос Росальский. — И чтобы в гробу находился весь комплект. Иначе, я вас самого туда упакую. — Росальский сунул мобильник в руку пленника и приставил к его глазу нож, — Если услышу хоть одно подозрительное слово или тон, сразу глаз вырежу.
— Я возвращаюсь, — отрывисто сказал в трубку «господин Набоков». — Доставить саркофаг к самолёту. Будем вывозить.
Росальский тут же отключил связь.
— Послушай, парень, — обратился командир к пленному пилоту. — Дело в том, что если мы сядем и напоремся на засаду, я тебя сразу прикончу. Ты понимаешь это? Скажи мне по-честному, ты успел дать сигнал на базу?
— Да мне в голову не пришло, — ответил пилот. – Всё произошло слишком быстро. Вы жизнь гарантируете?
— Слово офицера, — сказал командир. — Если всё будет тип-топ.
— Тогда я свяжусь сейчас, — оживился пилот. — И скажу, что будем садиться двумя машинами, а то, могут обстрелять.
— Молодец, парень, — одобрил командир. — Садиться будешь вторым. За полторы минуты до места, уйдешь с угла атаки и пропустишь ведомого вперёд. Как только увидишь, что мы загрузились на свой борт, сразу разворачивайся и улетай, куда хочешь. Если покинешь машину раньше или уберешь её с полосы позже, хоть на секунду, я тебя расстреляю из четырёх стволов. Ты меня понял?
— Ноу проблем, начальник, — ответил пилот с нервным смешком. — Я туда больше никогда не вернусь.
— Ну, ни фига себе, хатынка! — прильнув к иллюминатору, сказал один из бойцов, когда самолёт начал заходить на посадку. Внизу прилепился к склону горы краснокирпичный замок, вполне средневекового вида. Сбоку от него, с горы сбегал водопад и превращался в речку в узкой долине. Вдоль речки шла взлётно-посадочная полоса, к ней чёрным жуком пристроился длинный джип.
Самолёт остановился почти рядом с джипом. В дверном проёме появился улыбающийся боевик Росальского, непрочно державший руку на плече «господина Набокова». Четверо мрачных мужчин у джипа походили на похоронную команду,
— Загружай! — злобно крикнул «господин Набоков».
Мужчина поволокли саркофаг из машины. Когда они вдвинули его передним концом в дверь, «господин Набоков» вдруг выпрыгнул на землю и нырнул под самолёт.
Руки мужчин бросили груз и выхватили оружие – но из двери в упор ударили автоматные очереди. Саркофаг грохнулся о бетон и раскрылся, вывалив тело в чёрной броне среди тел в чёрных костюмах, но меча там не оказалось.
Из кабины подкатывающей «сессны», командир увидел, как «господин Набоков» со всех ног бежит в сторону замка и понял, что всё пошло наперекосяк. Что ж, на войне как на войне. Он выстрелил в висок пилоту, почти на ходу выскочил из машины и помчался за убегающим.
— Тебе с пилотом загрузить гроб и занять оборону, — Росальский ткнул в одного из бойцов. — А ты со мной, — он кивнул второму я побежал за двумя удалявшимися фигурами, только уже взбираясь на склон заметил, что за ними увязался коротышка с трофейным «скорпионом» в руке.
Глядя вверх и в любую минуту ожидая выстрелов со стороны замка, Росальский мог видеть, как командир быстро настигает «господина Набокова». Однако, тот успел добежать первым и исчез внутри, распахнув высокие дубовые двери.
— Что дальше? — спросил командир, распластавшись вдоль стены.
— Догнать, — тяжело дыша, ответил Росальский. — Он остался кое-что должен.
— Что-то тут не так, — сказал командир, осторожно заглянув в дверной проём. — Тихо слишком.
Росальский быстро прикинул: его и коротышку пытали четверо, их прикончили у самолёта. Вполне возможно, что кроме хозяина логова, там больше никого чет. А хозяин сейчас уносит ноги и драгоценность через запасной выход.
— Ты, — Росальский кивнул бойцу, — обойди постройку с тылу. Остальные за мной. — И первым вошёл в сумрачный коридор.
Глава 15
В конце коридора с тихим шелестом подрагивало нечто, смахивающее на полиэтиленовую плёнку, колеблемую ветром. Однако, приблизившись они с удивлением обнаружили, что это поток воды, падающий откуда-то сверху. Росальский осторожно всунул в водяной занавес ствол автомата, но ни единой капли не упало на металл — поток был оптической иллюзией, формируемой каким-то электронным прибором. Тогда они прошли сквозь занавес. И оказались в огромном зале. У Росальского захватило дух — помещения таких размеров просто не могло быть в относительно небольшом замке. Свет падал через витражный купол с высоты метров в тридцать, прямо перед ними стеной высился иконостас с богато украшенной иконой Михаила-архангела в центре. Сходству с православным храмом мешали только доспехи, расставленные по периметру. Росальский коснулся ближайшего рукой — доспех был настоящим. Он перевёл взгляд на аналой — там лежало нечто, очень похожее на меч в чёрных нотах.
— Куда это нас, на хрен, занесло? — внятно сказал командир.
— Вы находитесь в Буковине, на исторической территории Румынского королевства, — ответил голос из-за позолоченных царских врат.
Мгновенно, три автоматных зрачка нашли смутную тень за кованным кружевом.
— Бросьте это, — насмешливо сказал «господин Набоков». — Кто со стволом к нам придёт, тот и погибнет от ствола в жопе.
Тут же, под ногами пришельцев заплясали розовые зайчики лазерных прицелов и поползли выше. Росальский исподлобья глянул вверх. Из-за деревянных колонн балюстрады, опоясывавшей зал, торчали компенсаторы двух снайперских винтовок. — «Перебор», — промелькнуло в голове у Росальского. Он едва заметно кивнул командиру и все трое опустили оружие на паркетный пол.
— Это Трансильвания! — Господин вышел под столб света, падающий из купола и жестом Христа раскинул руки, — Здесь привыкли сажать на кол инородцев. Я вы будете мучиться долго, если не хотите кончить быстро.
— Тебе в жопу, — достаточно громко, сказал командир.
Раздался хлопок и с болезненным вскриком командир свалился на пол, держась за ногу, из его простреленной стопы хлестала кровь.
— Ветер возвращается на круги своя, — поучительно сказал господин. — Где корона?
В тишине тикали секунды, пока Росальский лихорадочно соображал, — как ответить, чтобы отдалить неизбежное?
— Э-э-э…, — начал коротышка.
— Собственно, всё равно умирать, — раздельно сказал командир. И метнул гранату под ноги палачу.
Росальский находился почти в эпицентре взрыва. Поэтому, он услышал только хлопок взрывателя. Потом звуки исчезли. Ему не выжгло глаза лишь потому, что в момент взрыва он уже лежал, уткнувшись лицом в пол. А взорвалось не что-то там, взорвалась мощная оборонительная граната Ф-1 с дистанцией поражения в 200 метров. В совершенно беззвучном мире, его подняло в воздух, перевернуло и швырнуло спиной об пол. Упали кирпичные своды и вдруг замерли, никаких витражей там не было. От сводов отлепилось человеческое тело и кружась, как падающий лист прошло сквозь пол рядом с ним. Собственного тела Росальский не чувствовал. Свет больше не наполнял помещение, потолок был низок и тёмен. На глаза начала садиться пыль, ни Росальский не мог закрыть веки. Он лежал так целую вечность, уверенный, что у него сломан позвоночник и изо всех сил тянулся вверх, моля кого-то, чтобы оттуда ему послали кирпич, который размозжит его бесчувственную голову. И внезапно оказался сидящим. Прямо черед ним было переплетение деревянных балок — рухнувшая балюстрада. Вдруг там возникла беззвучная вспышка. Потом ещё одна. Росальский понял, что в него стреляют и упал набок. Он проболтал оставаться глухим, но к телу возвращалась чувствительность и оно ощутило пульсирующие толчки воздуха откуда-то сбоку. Тук-тук. Тук-тук. Тук-тук. Росальский посмотрел в ту сторону и увидел бойца, палящего короткими очередями в снайпера. Затем, боец бесшумно, как серая летучая мышь перелетел к Росальскому и рывком за воротник поставил его на ноги. Росальский стоял, покачиваясь как водоросль в своей тишине, пока боец переворачивал командира на спину. Вместо лица у командира было кровавое месиво, с торчащими из него белыми костями. Боец оставил тело и пнул сапогом коротышку. Коротышка поднялся на четвереньки, очумело поводя глазами. На лбу у него торчала здоровенная шишка, но других повреждений видно не было. Боец повернул голову к Росальскому, беззвучно раскрывая рот. Потом взял тело командира на плечи и зашагал к выходу. Росальский, как автомат двинулся за ним. Потом остановился. Подошёл к аналою, взял меч и направился к двери. Вдруг перед ним возникло лицо коротышки с распяленным в крике ртом. Коротышка совал ему под нос пять расставленных пальцев, а другой рукой изображал нули. Росальский отодвинул его в сторону. Но коротышка схватил его за рукав. Он приплясывал, беззвучно топал ногами и тыкал чёрным кулаком куда-то в угол. Потом сорвался с места и исчез за бархатной портьерой. Поколебавшись, Росальский поднял с полу «Калашников» и пошёл за ним.
Дороги никто из них на знал. Но замок был не так уж велик, по пути они не встретили никого. И за одной из выбитых автоматной очередью дверей нашли кабинет хозяина. Коротышка начал метаться по комнате, расшвыривая вещи и срывая со стен портреты, пока не нашёл сейф, ввинченный в тумбу письменного стола. Тогда он метнулся к выходу. Росальский понял, что этот одуревший от взрыва жадности тип хочет вернуться в зал и обыскать труп хозяина, чтобы найти ключ от сейфа с кодовым замком. А времени было в обрез. Неизвестно кто и откуда мог прийти на помощь насельникам этого странного места. Росальский замычал, как бык и швырнул пресс-папье в спину коротышке. Тот замер. Росальский быстро разломал стол стволом автомата и одиночными выстрелами. Потом пнул голый сейф ногой, — тащи. Коротышка, пуча глаза, взвалил сейф на спину и вихляя ногами, побежал к двери.
По пути к самолёту, помощь Росальского ограничивалась тем, что он подбадривал носильщика пинками в зад.
Глава 16
— Я остался жив только потому, что находился в «мёртвой зоне», — сказал Росальский.
— Твой заместитель там и остался, — хмыкнул Глушко.
— Что? — переспросил Росальский, он ещё плохо слышал.
— Да так, пустое, — Глушко махнул рукой. — Ты зачистил территорию?
— Оставил всё, как есть, — усмехнулся Росальский. — Люди палятся на лишней суете. Если бы я поджёг замок, то дым был бы виден с расстояния в десять километров. А если бы бросил трупы в реку, то их бы вынесло к ближайшему посёлку. Пусть лежат, где лежат. Нe думаю, что то место часто посещают, оно не выглядело как горный курорт.
— Тебе виднее, — пожал плечами Глушко. — А почему ты не забрал сейф?
— Зачем? — Росальский поднял рассеченную бровь. — Тебе нужны чужие деньги? Если наш друг найдёт там миллион, так он его заработал.
— Там могли быть документы, — нахмурился Глушко. — Мы могли узнать, с кем имели дело.
— Чем меньше мы будем об этом знать, тем лучше, — отрезал Росальский. — Дело закончено, забыли. Я выполнил контракт или нет?
— Ты его выполнил, — поколебавшись, кивнул Глушко.
— Контрагент нашёл артефакт. Мы честно купили товар. Нас попытались ограбить. Мы вернули своё имущество, — отчеканил Росальский. — Всё.
— У грабителей могли остаться друзья, — заметил Глушко.
— Пусть, — ответил Росальский. — Мы правы, а они нет. Никто за них не подпишется. Они не найдут понимания нигде. Ни в мире бизнеса, ни в мире криминала.
— Они могут найти понимание в мире политики, — скривился Глушко. — Если сами не оттуда. Сходка воров в законе — это просто утренник в детском саду, по сравнению с любым европейским парламентом. Или нашим, прямо скажем. Маркс был прав, капитал пойдёт на любое преступление ради выгоды. Но капитал просчитывает шансы и проценты. А политику всё равно. Вспомни, что культурные немцы натворили в этой стране исключительно из культуртреггерских соображений. А суда по тому, что ты рассказал, тот румынский клоун, которого прикончил твой Штауффенберг, кончил тем, с чего Гитлер качал — предводителем группы фанатиков. Фюрер, кстати, тоже интересовался архаичными предметами. Может, у них и друзья остались общие?
— Здесь Россия, — небрежно отмахнулся Росальский. — А не какая-то драная Трансильвания.
— А Браунау-на-Инне, это что, центр мира? — Глушко развёл белые ладони.- — Трансильвания везде, где не действуют человеческие законы. А у нас Дракулы по улицам ходят. Ты, например.
— Ценю твой юмор, — напряженно усмехнулся Росальский.
— Причём тут юмор? — удивился Глушко. — Ты слетал куда-то, завалил кучу народа, вывез из другой страны национальное достояние и вернулся с мечом величайшего воителя мира под мышкой. Ты что, сделал это только ради денег? И я живу не ради денег. И господин из Буковины умер не ради денег. Мы живём и умираем по законам сумеречной зоны, а не бизнеса. Это и есть Трансильвания.
— Я тут пью с тобой коньяк, а не кровь, — ухмыльнулся Росальский.
— Влад Дракула не пил кровь, он её лил, — сказал Глушко. — А Гитлер был вегетарианцем. Нежить не живёт по человеческим законам. Она живёт ниже или выше. Ты же не считаешь себя недочеловеком?
— Не считаю, — помотал головой Росальский.
— Вот ты и сделал свой выбор, — удовлетворённо кивнул Глушко. — И я. Мы ходим по сумеречной зоне, майне фройнд. И потому, обязательно встретимся с нашими друзьями с той стороны.
— Я не люблю крови, ты знаешь, — сказал Росальский. – Мне пора на Кубу.
— Я тоже не отморозок, — ответил Глушко. — И тоже люблю тёплые края. Давай не будем забивать друг другу баки своей интеллигентностью. Интеллигентность и гуманизм, это не одно и то же. А ты уже забил в гумус не одного интеллигента.
— Мне что-то не нравятся твои подходы, — поморщился Росальский. — Ты за кого меня принимаешь? За Отто Скорцени?
— Ты лучше, — серьёзно сказал Глушко. — Отто вывез из Италии жопу какого-то Муссолини. А ты привёз мне мощи воителя, по сравнению с которым Наполеон и Гитлер — это просто карлики. Вот только, лейтенанта твоего жаль.
— Вообще-то, он был капитаном, — сказал Росальский. — Следует не пожалеть денег на погребение.
— А ты за кого меня принимаешь? — возмутился Глушко. — Похороним, как фельдмаршала. Дубовый гроб, гранитная плита и воинский салют. Пожизненная пенсия вдове, я уже отдал распоряжение. Он был православным?
— Сомневаюсь, — Росальский пожал плечами. — На груди он носил волчий клык, а не крест.
— Тогда, обойдёмся без попа, — кивнул Глушко. — Факельное шествие и почётный караул в камуфляже. Хочешь, учредим в его честь орден?
— Ты это серьёзно говоришь? — осторожно спросил Росальский.
— Я такими вещами не шучу, — резко ответил Глушко. — Я говорю это абсолютно серьёзно. Мы всё можем. Какой-то сопливый Луи учредил орден Подвязки в честь какой-то лахудры. А у нас солдат погиб.
— Тогда, тебе не мешало бы стать королём, — неуверенно заметил Росальский.
— Может и стану, — буркнул Глушко. — России без царя нельзя. А пока, назначаю тебя в комиссию по учреждению ордена. Жаль, Миллера нет, он в таких вещах разбирается.
— А где Миллер? — спросил Росальский.
— И этим займёшься, — сказал Глушко. — Жена говорит, утром ушёл на службу и не вернулся. А до службы он не дошёл. Ищи. А на Кубу успеешь, все мы там будем.
Глава 17
Росальский давно понял, что мир — это хаос. И чтобы выжить в нём, следует структурировать реальность, иначе жизнь рассыплется как карточный домик .
Простые моральные правила, которые сводились в целом к единой заповеди — «не будь отморозком», — оказывались при этом весьма полезными. «Не убий», «не кради», «не лги», с маленькой поправкой в скобках — /без особой необходимости/, превращалась в очень практичную конституцию жизни. Собственным опытом Росальский выстрадал ещё одно правило — никогда не оставляй за спиной, ни врага, ни союзника. Врага следует добить, а союзника забрать с поля боя, пока он не превратился во врага. Руководствуясь отчасти этим общим правилом, а также частными соображениями выгоды, Росальский не бросил коротышку с его ящиком возле замка и даже специально посадил самолёт у хутора. Росальский не сомневался, что у партнёра достанет ума самому зачистить свою территорию от двух трупов и помеченной чьим-то «маяком» машины с российскими номерами, перед тем как навсегда оттуда исчезнуть. Но оставалось ещё одно небольшое дельце и между ними состоялся такой разговор:
— Где корона? — проорал Росальский, растопырив над головой здоровую пятерню.
Глухой коротышка местами, многократным распиливанием волосатой пасти и приплясыванием, изобразил глухому Росальскому своё полное непонимание, откуда вообще могла взяться такая идиотская идея и даже взял в горсть мошонку, клянясь собственными яйцами.
Росальский понимал, что переводить общение в силовое русло или пытаться обыскивать хутор — дело совершенно бесперспективное. И неосуществимое, в отведенных ему временных рамках. Поэтому он выразил ряд обычных в таких случаях, формальных угроз на чём собеседование и закончилось. Покидая место событий, Росальский видел, как коротышка стоит на четвереньках и блюёт — взрыв не прошёл даром для его мозгов.
В отчёте шефу Росальский о короне упомянул вскользь, как о шизоидном измышлении буковинского садиста. Поскольку этот предмет никак не упоминался в контракте, у Глушко дополнительных вопросов но возникло. Не было короны, и нет. Точка.
Часть 2
0
«Планета» по-гречески означает — «меньший план» или «уровень существования». Древние полагали, что планеты солнечной системы являются телами проявления и мирами меньших богов. А физическое Солнце — внешнее одеяние Всевышнего Бога нашей локальной вселенной. Символами Всевышнего были крест в круге, распростёртые крылья в круге, «альфа» в круге или дракон. Круг означал локальность физической вселенной или сферу влияния Верховного божества, а дракон — Его духовную сущность. Семь планет, кроме Земли, полагали священными, то есть — «светлыми». Плутон и Нептун вообще не считались принадлежащими нашему миру, «тёмными», равно как и Уран, орбиту которого полагали космическим «небом». Священная семерица — семь планет, семь небес, семь бегов — повторялась во всём Мироздании, за которым стоял Абсолют, о чьей природе считалось невозможным мыслить. Круг означал ещё и границы человеческого сознания — космос. Все тела проявления имели муже-женскую природу. Арес-Марс, — преимущественно женскую, Венера-Люцифер, — преимущественно мужскую. Ближайший к Солнцу Гермес-Меркурий имел мужскую и женскую природу в равной мере. Он был посланцем Всевышнего и хранителем Его тайн.
Придумывая своё богословие, христиане не смогли удержаться в рамках мыслимого и сметали образ локального Всевышнего с Абсолютом. Это дало новой религии невиданную силу, но и послужило причиной всех дальнейших нелепостей. Создатели новых мифов наложили тень главного христианского ангела на образ Меркурия и призрак оброс языческими мускулами. «Мих», «мик», «мак» или «маг» во всех индоевропейских, тюркских и семитских языках означает — — мощный, могущественный или «обладающий оккультной властью». «Иль», «эль» или «алла» означает – «бог» или «божественная сила». Образом господина в узком иудейском мирке был образ римлянина, поэтому архангела Михаила стали изображать в чёрном римском доспехе и багряном патрицианском плаще. Голая идея обрела униформу.
Древние не знали умозрительных понятий «Добра» и «Зла». Они жили в добро-злом и муже-женственном мире, пределом которого являлась Смерть. Владыкой смерти был Сатурн-Хронос. Его представляли в виде старца с серпом или косой. За орбитой Сатурна, через воды Стикса-Нептуна и за пределами жизни, помещался Плутон — царство мёртвых. Все уровни существования полагали духовно-физическими в разной мере, но равно реальными. К этой реальности не имела никакого отношения умозрительная мораль, управляющая всего лишь правилами человеческого поведения, а не законами сил, управляющих человеком. Наложив собственные, ограниченные понятия на законы космоса, христианство впустило хаос в мир человека, шизофренически разделив его на порок и святость.
«Сант» или «сент», — значит то же, что и «свят» или свет. «Танатос» означает «смерть», «атанатос» — бессмертный, «Сант-Атанатос», «Сатана-тос» — святой или светлый бессмертной, Сатана-Люцифер, то есть — жизнь. Атрибутом и источником жизни является гравитация полов, то есть, — Любовь, Венера-Афродита, Светозарный Венера-Люцифер. Венера приходит в мир через пограничные воды Стикса-Нептуна. То есть смерть рождает жизнь. Эту символику любой, имеющий глаза может наблюдать ежедневно, но античный человек не подвергал сомнению стоящую за ней реальность. Воспользовавшись одним из имён Афродиты-Венеры и омофонией, изобретатели христианства назвали свою непорочную Деву «Stella Mare», Звезда Морей, — что было невразумительно уже для их современников. Но для язычника древний символизм был очевиден — жизнь происходит от слияния сфер, включая сферу Плутона и вращается через них вечно. Афродита-Люцифер является движителем жизни во всей планетарной схеме и проходя через сферу Меркурия-Гермеса, вносит жизнь через океанские воды на Землю в виде гермафродита — двуполого человечества.
Однако, в умах христианских пастырей шизоидно сожительствовали тяга к плотским удовольствиям и ненависть к Жизни. Поэтому, они отнесли все своё бесполое «Добро» к Христу-Солнцу, а все своё христианское «Зло» — навьючили на Сатану-Люцифера. Затем, руководствуясь проверенным принципом «верую, ибо абсурдно есть», они смешали в своём мешке все украденные символы и раздали их персонажам христианского вертепа. Сатана получил Змия, — символ духовного Солнца. А бывшему уже под рукой Михаилу-архангелу, бывшему Меркурию, вручили меч, которым он поражал своего бывшего начальника. Это было бы смешно, если бы не растянулось на две тысячи лет и не привело к тяжелейшим последствиям.
Абсолютное Добро требует наличия абсолютного Зла, они не могут существовать раздельно и нигде, кроме как в сознании человека. Плюс и минус, Инь и Ян, свет и тень, мужское и женское — это агрегаты космического принципа. Но стоит внести в него моральные интерпретации и гармония превращается в мясорубку. Дуальность Добра и Зла, как вирус разрушает мозг. Основанная на этой дуальности мораль — это песок в машине, из-за которого идёт в разнос весь человеческий космос. Но на этой морали был построен другой космос — не человеческий, а вполне сатанинский. Языческий мир не знал поклонения Злу, как таковому, поскольку такого Зла в нём просто не существовало. Зло пришло я мир вместе с христианством, рука об руку с ним, оформившись в идею, которая обрела своего носителя и стало быть, — предмет поклонения, Сатану. Этот персонаж вместе с Христом построил Храм, в котором торгуют Богом и покупатель волен выбрать любую его ипостась.
Отец Влада Дракулы Сепеша, без сомнения, выбрал не Христа. Иначе, с чего было называть создаваемую им тайную антитурецкую организацию — «Орден дракулы», то есть, Дракона или Змия, который был к тому времени уже общепринятым символом Сатаны? Его сын получил соответствующую кличку не только за кошмарную жестокость, но ещё и потому, что унаследовал главенство в ордене.
Однако, время шло и открыто поклоняться Сатане стало неприлично. Опасно это было всегда только для простолюдинов, которых сжигали на костре, — в основном, это был обычный террор власти, предназначенный для того, чтобы держать народишко в узде, — «охоту на ведьм» применяли во все времена. Власть имущие же и в средние века были почти сплошь сатанистами, — иначе, с чего бы им творить такие запредельные жестокости? Из Христовой любви?
Орден Дракулы благополучно пережил тёмные века, в которых сыграл не самую светлую роль и превратился в «Орден Михаила-архангела». Сатана совершил очередной кульбит, — теперь, тыча в себя оружием, он вместе с наступающей демократией попирал собственную главу, отрицая своё существование. Некоторое время, Михаил-архангел вёл себя вполне пристойно, боролся за права коренного населения в Румынии и вообще, — за справедливость. Но вот, наступила оттепель начала 30-х, в Германии активизировался некто Гитлер, а совсем близко, в Италии, некто Муссолини — и стало посвободнее. Теперь можно было уже не стесняться насчёт жидов и цыган в своём доме. А в годы Второй мировой войны, орден Михаила-архангела прославился чудовищными изуверствами, которые не укладываются, в голове ни еврея, ни эллина, ни любого нормального инопланетянина, если он не сатанист. В отличии от своих германских друзей, архангельцы не прибегали к машинам уничтожения, вроде Освенцима . Они любили убивать голыми руками или подручными предметами — пилой, топором, вилами. На территории Буковины, Молдавии и Одесской области, таким образом были вырезаны целые цыганские посёлки и еврейские местечки. Однако, в отличие от своих друзей из СО, архангельцы не вели бухгалтерии и не имели официального представительства в органах власти. Поэтому, впоследствии им просто попеняли пальцем, но никто не объявил орден Михаила-архангела преступной организацией и он благополучно дожил до всеобщего торжества демократии. А собственно, кто бы предъявил претензию? Американцы, которые сбросали атомную бомбу на Хиросиму? Или сталинисты, с их концлагерями? Сатана смотрит в мир с каждой иконы, каждого партбилета и каждой банкноты, на которой написано «В Бога мы веруем», — он требует платы за свою кровь.
0 : 1
Иван Фёдорович Миллер в молодости имел другую фамилию – Негру. Да я крещён он был Ионом, а не Иваном. Его отец был одним из региональных руководителей общества Михаила-архангела, то есть имел касательство к внутреннему кругу — ордену. Кроме того, старший Негру являлся агентом «сигуранцы», румынской спецслужбы и служил Родине со всем усердием истинного патриота. В 1941-м году Иончик Негреску, то есть, — «чёрненький», как его называли в школе, был сопляком9-ти лет. Однако, орденцы натаскивали своих детей, как волчат и к 11-ти годам Ион уже успел побывать на многих операциях. К сожалению, его мутило от крови, за что отец бил сына смертным боем. Но духовным наследником славного Влада Дракулы младший Негру определенно не был и все попытки выковать из дерьма сталь оказались тщетными. Однако, своя кровь, хоть и порченная, все же, — своя кровь. И в конце 1943-го года, когда Великая Румыния, вслед за коричневой шагреневой кожей Великой Германии снова стала съёживаться до своих подлинных размеров, — капли дерьма на карте, — отец отправил Иона с чужими документами к дальним родственникам в Черновцы, влачить планиду под властью жидо-большевиков. А сам навсегда исчез вместе с фамилией Негру и отступающими войсками. Жену он с собой не взял, ей не оказалось места рядом с воином, идущим на смерть и несчастную женщину замордовали цыгане, выжившие в лесу.
В 1948-м году Ион получил легальный советский паспорт по метрике какого-то буковинского австрийца, одновременно превратившись в духе времени, из Иоганна Теодора в Ивана Фёдоровича. Разумеется, фамилия Иванов или Мельничук, ну, — Либерман, в конце-концов, подошла бы больше, но приходилось пользоваться тем, что дал папа. В 1949-м году Ваня поступил на историко-филологический факультет Черновицкого университета. Далёкая история и книги по искусству — это единственное, что его интересовало на самом деле. Но когда он был уже на третьем курсе, к нему в общежитие вдруг пришёл абсолютно незнакомый, но улыбающийся дядька в свитке и бараньей шапке, совершенно деревенского вида. На следующий день, забрав документы, Ваня в панике умчался в центральную Россию и поступил в первый педагогический институт в провинциальном городке, который попался ему на глаза. Там он получил диплом, учительствовал в школе, женился, встал у истоков местного краеведения и в целом прожил долгую, счастливую жизнь со своей милейшей женой, детей, впрочем, Бог им не дал. Но в 1991-м году, Иван Фёдорович получил по почте письмо. На первый взгляд, ничего особенного в нём не было, просто родственник из совсем ближнего зарубежья пишет родственнику в России. Но детство Ивана Фёдоровича прошло в Трансильвании и он понял, что прошлое настигло его. Куда могли бежать двое стариков? Напоминания приходили ещё несколько раз, — просто напоминания, ничего больше. Но он уже жил в тени Дракулы.
Миллеру и в голову бы не пришло распечатывать письмо, адресованное господину Глушко. Но у судьбы свои пути. Она пролила дождь на голову почтальонши с её толстой сумкой на ремне и конверт расклеился сам собой в руках у директора музея. Когда бедный, старый Миллер увидел фотографии и понял что это такое — он решил откупиться от судьбы. Бедный, наивный, постаревший и ставший беленьким Ионик-чёрненький, не знал, что от Дракулы откупиться нельзя.
0 : 2
Алексей Артёмович Линчук с детства мечтал быть богатым. Богатство ассоциировалось у него — с блеском. Блеском золота, сокровищ, сундуков капитана Кидда, — а никак не с финансовыми расчётами. Нищета ассоциировалась у него с серостью бухгалтерской квитанции, независимо от количества нулей на ней написанных, хотя слова «нищета» и «богатство» были не в ходу в то время, когда он рос. В ходу было слово «труд». Алёша никогда не задумывался о том, любит ли он или не любит тяжелый труд, он просто воспринимал его как дождь, как снег, как зиму, за которой с необходимостью наступит яркое лето. Так оно и было всю его жизнь, — «зима-лето», — деньги Алёша очень любил, но они никогда не задерживались в его руках. Надо отметить, что он был ещё и ленив от природы, однако ему всегда приходилось вкалывать как волу, чтобы обслуживать свою лень, — так уж складывалась его странная судьба, — но она же и наделила его от природа мощной жизненной силой, которая позволяла, не замечая трудностей, переносить времена года. Он был достаточно талантлив, чтобы в перерывах между шахтой, стройкой, армией и пьянкой закончить университет и получить очень приличную работу в этом же университете, — но это было скучно. Ему всегда хотелось заглянуть — за поворот, под юбку студентке, на дно бокала, стакана, жизни — там он высматривал её высоты. Не удивительно, что в результате, он там и оказался. На дне. С грузом всех лет и зим, с лысиной, вставными зубами, алиментами и без депозита жизни — которой он сильно задолжал по кредиту. Когда эту яму вдруг озарило золотое сияние, он воспринял это не просто как подарок судьбы, — он воспринял это, как мистический знак. Подарков было и раньше, хотя и меньше, но несчастливчиком Алёша отнюдь не был. Однако, теперь он знал, что за подарки приходится платить — вдвойне и втройне. А платить он не хотел. Никогда. Нигде. Ни при каких обстоятельствах. Он был глубоко убеждён, что уже расплатился по счетам и теперь с него взимают шулерские проценты, отсутствием самомнения Алёша никогда не страдал. Теперь, задача состояла в том, чтобы уйти с честью, то есть, — не расплатившись и с гордо поднятой головой, — унося на ней, заслуженную им корону. Это был не вопрос денег, это был вопрос торжества над жизнью и всеми её лохотронщиками. Вопрос окончательной и полной победы над судьбой.
0 : 3
Портал в таинственную тьму веков открылся для Александра Иннокентьевича Росальского в аналитическом отделе регионального управления КГБ. Плащи и кинжалы входили в сферу его интересов, но он не ловил шпионов и не похищал чужие секреты, — он их вычислял, занимаясь анализом и контролем движения исторических ценностей. Он многое знал, но был бы весьма удивлён тем, что одну из своих специальностей получал в том же университете, что и коротышка Линчук, только в другое время, а в своё время, гражданин Линчук проходил по учётам в его конторе, — только по теме, к которой Росальский не имел никакого отношения. В своё время, Росальский мог воочию наблюдать, как средневековая кровь окрашивает светлое будущее и течёт по лабиринтам настоящего, капая с кинжалов и икон — золотыми монетами царской чеканки. Он приобрёл цинизм и многие знания, умножающие скорбь одних и радость других, зачастую весьма далекие от сферы его интересов, но и входящие в неё — с чёрного хода. Таким образом, к нему вошёл некий Глушко, известный в узких кругах чёрно-белый коллекционер и меценат альтернативной профсоюзной политики. В то, своё время, любой офицер конторы, независимо от занимаемой должности, должен был вести агентурную работу, — без этого не было аттестации на должность. При такой массовой коллективизации, большая часть агентурной работы представляла собой бумагомарательство, как и большая часть любой конторской деятельности вообще. Разумеется, при этом в лучах государственности процветали ассы бумаготворчества, а профессионалы сыска собирали свой урожай в тени, изредка делясь плодами его с непосредственным начальством. Неразрешимая дилемма слова и дела похоронила под собой не одно государство, — в том числе и то, на страже которого стояло великое и могучее КГБ. Именно поэтому, иммитаторы, вылезшие из щелей рухнувшей системы, так легко нашли применение своим талантам, — на базаре, а профессионалы сыска, — нашли себе новую крышу.
Итак, пирамида перевернулась, стряхнув с себя старую облицовку, но ничуть не изменив своей сути, полюса поменялись местами, но сохранили равновесие и полковник Росальский стал служить своему бывшему агенту и генералу новой демократии. Притяжение между ними возникло ещё в исторически тёмные, дореволюционные времена, а не служить Росальский просто но мог. Как не желал и прислуживаться, торгуя хлеблом на свободном рынке. Странно, но они оба были патриотами и людьми дела, — каждый на свой лад, — никогда не обозначавшими своё стремление к служению, как «патриотизм» и даже не произносившими этого слова. Господин Глушко полагал себя скромным строителем новой России, хотя и с имперскими амбициями, а Росальский, со своими имперскими амбициями — скромно уживался в его тени.
Александр Росальский происходил из военно-красного рода. Кго бабка по отцу давила буржуазию ещё в гражданскую, бабка по матери служила в НКВД в Отечественную, дед по отцу вступил в Красную Армию в шестнадцать лет и прошёл с ней две войны, а дед по матери, бойцом Шахтёрской дивизии, — смертников, по сути дела, пытался остановить немцев в Донбассе голыми руками. За что ему и надавали по голове после Великой Победы, — дивизию-то разбили и дед выходил из окружения не очень светлыми путями. От полного народовражества его спасла только жена и шахтёрское происхождение — очень нужное для восстановления, затопленных красными, шахт Донбасса. Дед получил свою Сталинскую премию, обид не затаил и до конца жизни оставался честным советским патриотом. Отец Росальского был военным моряком и естественно, — коммунистом, как и его мать — военный инженер. Ничего удивительного, что по велению своего юного, красного, тогда еще, сердца, а не в поисках материальных выгод, Саша Росальский связал свою судьбу с Комитетом, стоящем на страже безопасности его Родины. Но прежде чем получать умеренно тёплое место в аналитическом отделе, ему пришлось пройти и через красную жару службы в особом отделе пограничных войск Туркестана и через кровавую баню афганской войны — постепенно закаляясь духом и теряя иллюзии. 91-й год стал последней каплей розовых слюней на сталь и отбросил шлак. Росальский никогда не простил Советской власти того, как легко она сдалась и предала своих солдат. Но и никогда не смог избавиться от духа служения — и сжимал свой самурайский меч, уходя в свободное плавание под чёрным флагом. Поэтому, будучи вполне здравомыслящим человеком и отлично понимая, кто он теперь есть на самом деле — корсар и капитан мафии — Росальский воспринимал столкновение с Орденом особым образом, в чём никак не хотел себе признаваться, оно имело для него характер противостояния иностранной спецслужбе.
2 : 1
— Где-нибудь через годик я совершу эпохальное открытие сам, на территории России, — веско сказал господин Глушко. — В Ростовской области, это не очень далеко от правды и там есть подходящие раскопы.
— Идею ты позаимствовал из «Бриллиантовой руки»? — поинтересовался Росальский. — А где ты возьмёшь массовку для субботника? — Они сидели в шезлонгах среди розовых кустов во дворе усадьбы Глушко, попивая чёрный ром, — средство для опохмелки во времена дружбы с Фиделем и большой раритет в нынешние.
— Организуем, торопиться нам некуда, — усмехнулся Глушко, жмурясь в пронизанном солнцем облаке сигарного дыма. — Половина археологических открытий сделана так, включая гробницу Тутанхамона. А публика всегда проглатывает то, что ей предъявят с надлежащей солидностью. Мы с тобой что, не солидные люди? Я стою на страже мировой культуры, если хочешь знать. А хохлы всё равно скажут, что в гробу лежит Бандера, но потом, всё равно, украдут и продадут в Америку. Их национальные музеи, это перевалочные пункты краденого, я бы им не доверил свой ночной горшок подержать.
— Точно, — поддакнул Росальский, скользнув взглядом по забинтованной руке. — А я бы им не положил в рот свои оставшиеся пальцы. Но может, было бы не так уж глупо продать артефакт в Америку? Там что, не найдется человека, которому можно доверить горшок подержать? А потом, открыто выкупить и стать легальным владельцем. И частные коллекции и Британский музей набиты украденными ценностями, легализованными таким способом.
— Я хочу, чтобы мой артефакт хранился в Эрмитаже, а не в лондонской лавчонке, — повысил голос господин Глушко. — А для этого нужно, чтобы комар носа не подточил к его происхождению, даже в Лувре и Прадо, время от времени находят подделки. А чтобы комар носа не подточил, надо чтобы артефакт достали в присутствии толпы компетентных свидетелей и журналистов — из земли, а не из кармана у какого-нибудь старьёвщика. А если факт состоится таким образом, то лет через двадцать его станут подвергать сомнению только бульварные писаки, среди серьёзных учёных это уже будет дурным тоном.
— Среди серьёзных учёных считается дурным тоном говорить о летающих тарелках, — заметил Росальский. — Но они летают. Я сам видел, в Копетдаге, в 1978-м году.
— То, что ты видел, не имеет никакого значения, — усмехнулся Глушко. — Значение имеет то, что миллионы людей увидят по телевизору и услышат от своих экспертов, — тогда это станет фактом. Ты видел меня во всех видах и знаешь, что я не ангел. Но я буду представлять совесть России в Государственной думе, после того, как подарю народу величайшее открытие века. И ты можешь болтать после этого всё, что захочешь, если хочешь стать дьяволом для общественного мнения. Если бы Христа распяли сегодня, то никто бы этого и не заметил, если бы вовремя не подоспели тележурналисты. Собственно, не заметили бы и тогда, если бы Никейский собор не организовал промоушен, издав Библию. Да что там Христос! Сам великий Хью Хефнер не стал бы великим, если бы не начал, подбрасывая свой журнальчик забесплатно в почтовые ящики. Если хочешь делать дело, так приходится клясться на Библии, стоя на телевизоре, а не на башне броневика. Можно, конечно, и на танке, но под прицелом телекамер, а не пулемётов. Так делаются дела. Конечно, придётся спонсировать археологическую экспедицию и принять в ней участие в качестве энтузиастов-любителей. Мы же с тобой энтузиасты, или как? А я ещё и почётный профессор нашего пединститута и уже начал неспешную переписку с Министерством культуры. Торопиться нам некуда и незачем, нельзя чтобы затея выглядела суетливо, а покойник уже никуда не убежит. Если не заломят слишком дорого, то к весне получим охотничью лицензию и махнём со студентами и гитарами в чисто поле. Конечно, Ростов-то он, на Дону, так ведь и деньги печатают в Москве, а не в Глухове.
— Когда ты откопаешь клад, местные деятели сразу начнут разборняки по поводу приоритетов, — заметил Росальский.
— Да пусть хоть кончат, прямо на Красной площади! — весело сказал, сильно повеселевший господин Глушко. — Победителя не судят, даже в европейской Лиге сексуальных реформ! А министерство не допустит, чтобы кто-то претендовал на федеральную собственность, это вам не пара казачьих шпор 19-го века. Но до того как начнется шумиха, тебе следует ещё покопаться в Украине.
— Сначала, надо откопать Миллера, — мрачно сказал Росальский.
— А что, дело зашло так далеко? — нахмурился Глушко.
— Оно никуда не зашло, оно стоит на месте, — ответил Росальский. — Человек ушёл из дома и не вернулся, всё. Чтобы двигаться дальше, надо идти назад, к обстоятельствам ого рождения. Или просто искать в округе труп. Не думаю, чтобы Иван Фёдорович веселился в Москве с девочками, в его-то годы. Да ты сам знаешь его уже лет тридцать, он пятьдесят лет прожил со своей женой душа в душу и на виду у всего города. Если это он сливал информацию противнику, значит, — это «крот». Тогда понятно, почему он бросил дома паспорт, у него есть другой. А в паспорте указано, что место его рождения — село Плояре, в нынешней Черновицкой области, бывшей территории Румынии. Если бы старика хватил кондратий или замочило какое-то хулиганьё, то тело бы уже нашли. Но его могли расконсервировать, использовать втёмную или принудить к сотрудничеству силой, а потом профессионально зачистить за ненадобностью — тогда милиция может искать труп до второго пришествия.
— А стоит ли продолжать? — задумчиво сказал Глушко. — Основания подозревать Миллера были. Кроме нас с тобой, он единственный держал в руках фотографии. Тебя невозможно было засечь в тех степях без следящего устройства, а кто-то должен был его впердолить здесь. Миллер исчез, после того, как на тебя наехали. Но какое это имеет значение теперь? Нет человека, нет проблемы. Ты же сам говорил, что лучше не лезть в это буковинское дерьмо.
— Буковинское дерьмо гниёт в Буковине, — раздельно сказал Росальский.- А проблема осталась здесь. Миллер — наш человек, пока не доказано обратное. И следует обращаться соответственно с ним, с его женой, с его памятью или с его трупом. А если старику ломали пальцы, чтобы он меня сдал, — так я готов ему простить. Я бы сам сдал что угодно, если бы мне было что сдавать.
— Я от тебя ничего другого и не ожидал, — ухмыльнулся господи» Глушко. — Поэтому, у меня есть тебе дать кое-что, если угодно.
Он полез в карман и выловил на стол перед Росальским открытую золотую коробку. Внутри, на чёрном бархате лежал крест, похожий на орден св. Георгия, но сделанный из простого, серого железа. В центре креста, в венке из дубовых листьев, сиял крупный бриллиант. На ленте, обвивающей венок, были отчеканены слова: «Честь, Крепость, Верность».
— Что это такое? — спросил Росальский, почти потрясённо. Он понимал, что ему вручают награду, изготовленную специально для него.
— Да так, — Глушко небрежно махнул рукой. — Первый экземпляр, на твоё усмотрение. Я позволил себе несколько опередить события, ты же не можешь наградить сам себя. Если дизайн «одобрямс», то придумай название и в дальнейшем будешь вручать сам. Пока, это нагрудный знак местного значения. Но, придёт время и я проведу его через Государственную думу.
Росальский перевернул крест. На обратной его стороне была выбита буква «А1» в круге.
На садовой дорожке послышались шаги и между розовых кустов появился охранник.
— Там какой-то человек требует, чтобы его впустили. Имя не называет. Передал вот это. — Охранник положил на стол карточку, величиной с визитку .
На мелованной бумаге коряво была нарисована буква «А» в круге.
— Синхронистичность, как по Юнгу, — пробормотал Росальский.
— Как он выглядит? — лениво спросил господин Глушко, рассматривая карточку.
— Маленький, лысый. Чёрно-седая борода. Одет, как бомж, — отрапортовал охранник.
— Это наш деловой партнёр, — усмехнулся Росальский, — пусть впустят.
2 : 2
— Чего вам надо? — спросил Глушко, сверля коротышку глазами.
— Защиты, — коротышка развёл руками, с зажатой в грязноватых пальцах «беломориной», от которой поднимался пахнущий степью дымок, гость был слегка навеселе, в сумке, которую он приволок с собой, что-то позвякивало. — Я пытался перебраться через польскую границу, легально. Меня вывернули как цыплёнка, трусы заставили снимать. Конечно, ничего не нашли, не стану же я таскать миллион в кармане, — он хлопнул по карману потрёпанной зелёной куртки, с надписью «USArmy». — Промурыжили часа два, а когда я вышел из таможни, то засёк за собой хвост. Тогда я сделал круг, перекусил в ближайшем мотеле и вернулся назад. Деваться мне было некуда, вот, приехал сюда.
— И привёл за собой хвост? — процедил Глушко.
— Я его сбросил из принципа, ещё в Украине, — огрызнулся коротышка. — Но какое это имеет значение? Можно подумать, они не знают, по какому адресу находится артефакт. Это вы привели их ко мне, вот и принимайте теперь меры.
— Какие меры? — брюзгливо произнёс господин Глушко. — Сделка закончена, вы получили свои деньги, адью.
— И с чего вы, вообще, решили, что мы станем вас защищать? — удивился Росальский.
— Вот с чего, — коротыша бросил на стол фотографию.
На фотографии, рядом с линейкой, была чётко изображена чёрная, зубчатая корона. На светло-зелёном фоне острые зубцы имели красноватый, металлический отлив.
Росальский отлепил взгляд от снимка и посмотрел коротышке в глаза.
— Да! — коротышка вскинул руки. — Да. Да. Есть корона, я не отдал её, когда из меня вышибали мозги. А теперь отдаю, всего за пятьсот тысяч и паспорт, потому, что деваться некуда. Всё равно отберут. Ели у них такие связи, чтобы контролировать посольства и таможни, так они меня найдут где угодно. Они же не знали, где я буду получать визу, где я буду пересекать границу и буду ли её пересекать вообще. Они, вообще, не знали моих установочных данных. Но как-то же узнали? Для этого надо было проделать огромною работу, начиная от моей дачи. А это не под силу банде, это под силу только спецслужбе. Куда…
— Хватит паранойи! — оборвал его Росальский. — Много несостыковок в вашем трёпе, Почему снимок не обнаружили на таможне? Чтобы выставить кому-то чёрную метку, надо задействовать, как минимум, Интерпол. Так почему вас пропустили через российскую границу?
— Так меня и через польскую пропустили! — заорал коротышка. — Они искали предмет, а не снимок. А когда поняли, что предмета нет, то пустили за мной хвост. И чтобы задействовать Интерпол, надо просто залезть в базу Интерпола, вы что, вчера родились? А кто нам сказал, что эти люди не сидят в украинском МВД, когда в секретариате Президента полно иностранцев? А снимка со мной не было, а был негатив, вклеенный с обложку паспорта. Снимок я сделал час назад, здесь.
— И он, возможно, уже в руках у хвоста, — сквозь зубы процедил Глушко.
— Возможно, — вызывающе сказал коротышка. — И это ещё одна из причин, по которой вам следует меня прятать. Не будет меня, не будет и короны.
— Где она? — бросил Росальский.
— Здесь, в России, — быстро ответил коротышка. — В Ростовской области, Росальский и Глушко переглянулись.
— Ладно, — сказал Глушко. — Сейчас я позову экономку и она отведёт вас в вашу комнату. Помойтесь, от вас воняет. В моём доме анашу не курить. Не пытайтесь покинуть дом, вас никто не выпустит. Если есть оружие, лучше отдайте сразу.
— Было, — коротышка достал из своей сумки денежный пояс со вшитой в него кобурой и бросил на колени Росальскому. — Пистолет пришлось выкинуть, сами понимаете.
— Деньги тоже? — хмыкнул Глушко.
— За мои деньги не беспокойтесь, они в надёжном месте, — ответил коротышка. — И не надо мне делать замечаний насчёт дурных привычек. Лучше побеспокойтесь, чтобы я не вытянул ноги раньше, чем они меня прикончат. Стакан есть?
— В комнате есть, — усмехнулся Глушко. — И не задирайте нос. Если бы мне из-за вас переломали руки, как моему компаньону, так я бы вам ногами морду набил.
— Опять возвращаемся на круги своя, — задумчиво сказал Росальский, когда гость удалился вслед за чопорной спиной экономки. — И что это за место такое, мистическое, в междуречье Дона и Днепра?
— Некоторые полагают, что там изначальный центр индоевропейской цивилизации, арийской, по-запрещённому говоря, — Глушко неопределенно пожал плечами. — Поэтому, туда тянет всех, кто претендует на первородство. Гитлер там копался, между прочим. А для нас время ускоряет ход. Там корона, если твой друг не врёт. И если мне не изменяет интуиция, то это — венец всего нашего похода на Восток. А мы не можем откопать венец, — всему делу конец, — пока не закопаем там саркофаг. Если хоть одно звено из цепи выпадет, — грош цена всей затее и комплекту. Теперь следует торопиться, нельзя ждать до весны, пока не обогнал какой-нибудь сучий Гитлер. Понимаешь?
— А ты понимаешь, что это уже не спортивный интерес? — медленно сказал Росальский. — Мы тут слегка похорохорились перед клиентом, но нас ведь могут положить носом в финиш вместе с ним, раньше, чем мы туда добежим. Единственный способ оторваться от гестапо, — это предъявить весь артефакт сразу всему миру.
— И упрятать в Эрмитаж, — кивнул Глушко. — И ключ закинуть в Алмазный фонд. Сокровище принадлежит России, а не драным нацименам. Я рад, что мы мыслим в одном ключе, — а ключ на острове Буяне, — в междуречье Дона и Днепра. Куба подождёт. Готовься, Родина зовёт.
2 : 3
На следующее утро, Росальский зашёл к гостю. Гость уже закончил утреннее чаепитие и теперь просматривал биржевые котировки, по-хозяйски сидя в хозяйском кресле в шёлковом хозяйском халате и с хозяйской сигарой в руке.
— Послушайте, — не выдержал Росальский. — Зачем вам эта ребяческая клоунада с чужими прибамбасами и сигарой в девять утра?
— Привыкаю, — скромно сказал коротышка, роняя «Таймс». — Доброе утро.
— С сигары надо снимать кольцо, — огрызнулся Росальский, садясь в кресло. — Раз уж вы такой джентльмен. Рассказывайте, что вы ещё нашли в сейфе, кроме моего пояса.
— Моего пояса, — поправил коротышка. — Ещё там было чуть-чуть денег, тысяч двести. Даже с сотней, которую вы мне остались должны, до лимона не дотягивает.
— А золото и серебро вы уже пропили? — усмехнулся Росальский.
— Не надо считать чужие деньги, — нравоучительно сказал коротышка. — Вас же секретные документы интересуют? Ну, была там какая-то переписка. А ещё там были фотографии или копии фотографий, которые я послал господину Глушко. Понятно? Поэтому не надо разговаривать со мной, как будто вы Джеймс Бонд, а я — кусок говна.
— Куда вы дели бумаги? — помолчав, спросил Росальский.
— Вы думаете, я четыре часа поливал этот грёбаный ящик своим кровавым потом, ради драных бумаг? — удивился коротышка. — Сжёг, естественно. В основном, они были на румынском языке. Но такие слова, как «ордо», «Аттила», «дракуле», «Александру» я «Ардо», я могу понять и по-румынски.
— Что такое «Ардо»? — спросил Росальский.
— Что? — собеседник поднял брови. — «Ардо» — это тайное имя Темучина Чингиз-хана, господин историк. У монголов-шаманистов существовала традиция давать такие имена при посвящении в мужское достоинство. Что-то вроде обрезания, завет с Тэнго, Небом.
— Откуда же оно известно, если оно тайное? — усмехнулся Росальский.
— А откуда вы знаете про «пакт Молотова-Риббентропа»? — ответил вопросом собеседник. — Всё тайное становится явным, любой сейф можно раздолбать. Вам ли не знать? Вы же персты вставляете в тайны, которые другим и не снились и одну из них крутите на пальце прямо сейчас.
— Я так и не знаю, чьё это тело, — сказал Росальский.
— Как чьё? — удивился коротышка. — Ваше, вы же его купили. И даже имеете завет купли-продажи.
— У меня есть сомнения, — сказал Росальский, рассматривая кольцо.
— Опасаетесь, что продешевили? — быстро сказал коротышка. — Так я вам ещё и корону дам.
— За свои подарки вы недёшево берёте, — ухмыльнулся Росальский.
— А сколько стоит мелочная, бухгалтерская душонка, которая считает чужие сребренники? — мстительно спросил коротышка.
— Хватит юродствовать, — поморщился Росальский. — При чём тут Аттила и Александр в вашем списке?
— Я не составляю списков и не даю квитанций, — пожал плечом коротышка. — Могу лишь сказать, что Аттилу считали своим прародителем и венгры, и румыны, включая Влада Дракулу, и некоторые особо грамотные украинцы, а также множество других народов. Так же, как и Чингиз-хана, кстати сказать. А что касается слова «Александр», то изначально это было титулом, а не именем. Так же, как и нынешнее имя Владимир, которое изначально было титулом князя, объединившего Русь и при рождении получившего имя Святослав. «Александр», значит, — «защитник людей». Так греко-египетские гностики называли своего Спасителя. В отличие от иудео-христианского Господа, — Иеговы . Из-за чего, собственно и произошла резня. «Deus est Devil vice versa», — вот в чём, собственно, вся проблема, простая, как два пальца и не надо никакой суммы теологии. Бог одних — это дьявол других. При этом обе партии пользовались одним и тем же гностическим термином — «Христос», то есть, — «Спаситель». А христиане ещё и разделали иудейского Иегову на три части, поименовав этим термином его представительский орган, — чем ещё больше усугубили путаницу. Теперь гностицизм стал «сатанизмом». Но никуда не делся в последующие христианские века. Он просто озлобился, как и положено «сатанизму» и на выходе дал весь спектр антихристианских ересей и организаций, вроде «Ордена Дракона». Во все века сатанисты легко маскировались под христиан, а христиан легко волокли на костёр за «сатанизм», поскольку обе религии имели общие идейные предпосылки. Если костры и крестовые походы — это не сатанизм, то кто же тогда, чёрт возьми, — Бог? Гностические секты распространились по всему миру параллельно с христианством и проникли в ислам. Повсеместно они были диссидентскими течениями в рамках главенствующей религии и партизанскими по отношении к той, которая пыталась заменить главенствующую. На Ближнем Востоке секта ассасинов или «Орден Горного Старца» терроризировала мусульманские peжимы, но быстро переключилась на крестоносцев, когда возникла такая необходимость. 3 Западной Европе подобную роль сыграл валлийский орден «Лендрагон» или «Драконья Голова» в борьбе против английской короны. В Южной Европе гностики назывались «монтенье», а когда их вышибли оттуда — они перебрались в Восточную Трансильванию стали называться «мунтяну». Оба слова означают «отшельник» или «горец», от их романского корня происходит и общехристианский термин «монк» или «монах». Для гностических сект мистического толка были характерны экзальтированная духовность и культ любви — как у бардов Лангедока, например. А для всего «сатанинского» крыла — культ смерти. В основе обеих идей лежало осознавание мира, как несовершенного места, а смерти, — как рождения в новую жизнь. Разве не та же идея лежит в основе христианства? И для христиан, и для сатанистов характерны запредельная жестокость и экстатическая духовность — равно несовместимые с жизнью, понимаемой, как созданная или испорченная злым божеством. Только для сатанистов этот злодей — Бог христиан, я для христиан — Сатана. Две фикции, математически выводящие на один и тот же результат — к Дракуле, Князю мира сего.
— А вы не могли бы ближе к теме? — вздохнул Росальский.
— Могу, — кивнул коротышка. — Я уже устал читать общеобразовательные лекции полузнайкам, полагающим себя джентльменами. Если хотите чего-нибудь посущественней, так воткните свой глаз в кристалл на вашем пальце. И вы увидите, как через линзу, букву «А» в круге, которая отгравирована на нижней части камня. Интуиция подсказывает мне, что вам не пришло в голову сделать это без подсказки.
— Рука была забинтована, — огрызнулся Росальский, вглядываясь в камень.
— Видите? — продолжал коротышка. — Перекладина буквы «А» выходит за пределы буквы, но ограничена крутом. Две сходящиеся углом черты, продолжаются за точкой пересечения, образуя рога — которые упираются в окружность. Кстати, древнерусское слово «чёрт», — одного круга со словом «чертить», писать. А чертёж, который вы крутите на пальце, означает, что Спаситель ничем не ограничен в себе самом, но ограничен в круге существования, пал во плоть. Он приходит как человек, живёт как человек и умирает как человек. Как Христос. Каждый его приход определяет сегмент планетарного цикла, — что вы можете видеть в верхней части рисунка. Этот знак имеет буквальное значение, он восходит ко временам неолита, когда ещё не было никаких теологий и ему столько же лет, сколько самому человечеству, духовное существо распинается на кресте плоти, принося себя в жертву людям, то есть, — становясь человеком, ясно? Если бы вы действительно были археологом, а не дилетантом, то могли бы видеть подобные изображения рядом со свастикой, на скалах Каменных Могил в Донбассе и на керамике трипольской культуры. База гностицизма уходит в такую седую древность, где просматривается уже чуть ли не Лемурия. Гора, Змий и рогатая буква «А» в круге или «снежинка», — это знаки гностического Христа, Александра — или Антихриста, по-христиански говоря. Ваше тело, — это тело одного из Александров, понятно теперь?
— Нет, — ошарашенно ответил Росальский.
— Боже ж ты мой, вам никогда не сдать зачёт, — простонал коротышка. — Если вы соедините свободные концы вашей буквы «А», замкнёте незамкнутое, то получите пять «А», каждая из которых определяет сегмент в круге земном — это пентакль, пентаграмма, древнейший знак нынешнего человечества. До сих пор было пять Антихристов. Шестой, которого ожидают наши сатанинские друзья, заранее рисуя «666» на своих скальпах, — грядёт. Он отсеет солому, избранное шестилучевое человечество превзойдёт пятилучовых. Уяснили? Орден Дракулы или Орден Михаила-архангела, — это гностический орден, который выродился до вульгарного нацизма, сатанинского толка. Они не успокоятся, пока не заберут реликвии своего Спасителя, они же ведут религиозную войну, неужели не понятно? Те козлы, которых ваши люди перебили в Буковине, это только региональная часть организации, местком. А железная корона — это знак власти Князя мира сего, врубились, наконец?
2 : 4
— Землетрясения, наводнения, бунты…, — выключая телевизор, в сердцах сказал господин Глушко, Ещё и Америка эта. Вся гадость оттуда. Теперь вот, мировой экономический кризис, welcome. Ну-с, что ещё у нас плохого?
— Миллер нашёлся, — мрачно сказал Росальский.
Глушко смотрел на него молча, ожидая продолжения.
— Собственно, его обнаружила милиция и уже достаточно давно, — продолжал Росальский. — Но на 117-м километре железнодорожного перегона Владимир-Москва. Поэтому, он и не прошёл по учетам а нашем УВД. Нельзя достоверно утверждать, что старик ехал на поезде, рядом проходит шоссейная дорога. Идентифицировать тело не удалось, его оформили как неопознанное и через три дня захоронили, условий для хранения у них там нет. Но мой компьютерщик пошарил по соседним базам данных и обнаружил фотографию. Всё.
— От чего он умер? — медленно спросил Глушко.
— В милицейском учёте указано — от естественных причин, — усмехнулся Росальский. — Кому нужен криминальный труп какого-то бомжа?
— Ладно, я поручу кому-нибудь организовать приличные похороны, — сказал Глушко. — Вдове поможем в любом случае, а разбираться с обстоятельствами будем потом. Или не будем. Просто забудем этот берёзовый крест за спиной и поедем дальше. Наш паровоз вперёд летит, время не ждёт.
— «Время стучит золотыми копытами по черепам дураков», — с усмешкой процитировал Росальский.
— Оно таки стучит, — Глушко постучал себя по груди. — Я оседлаю ого открытием века и мы въедем в Москву, будь спок.
— А как ты собираешься компенсировать затраты на седло? – поинтересовался Росальский.
— Затраты — копейки, по сравнению со стоимостью предвыборной кампании, — отмахнулся Глушко. — И Родина но забудет своих героев, отдаст сторицей . Народ-то, он конечно, дурак, да только в совокупной глупости своей сермяжной, мудрее хитро-мудрых одиночек. Посмотри, как он смотрит на этих драных государственных мужей, которые покупают места за деньги? Как на стаю воронья, — прилетели, поклевали и улетели. А народ — это земля, он вечен. Как он называет этих политических проституток? Пидарасами называет повсеместно, независимо от выборного округа. Эти сопляки, покупающие билеты во власть, сидят там не дольше, чем длится очередное представление. А человек, которого вынесут на сцену на руках, — сам будет ставить спектакль.
— Как Сталин, — поддакнул Росальский.
— Не как Сталин! — повысил голос господин Глушко. — Сталина выбрала кучка партейцев, а не народ. Сталин был жлоб, а я интеллектуал. Я почётный профессор, кандидат наук и скоро буду академиком.
— За деньги, — кинул Росальский.
— Вот, блин, какой же ты нудный, — вздохнул господин Глушко. — Как Троцкий. Расстрелять тебя надо.
— Ты так и поступишь, если станешь Иваном Грозным, — согласился Росальский. — В Россия всегда так было. И никогда, никого, в России не выносили во власть на руках, а только путём дворцовых переворотов.
— Времена меняются, — тихо сказал Глушко. — Неужели ты не видишь?
— Вижу, — ответил Росальский. — Мы, вообще, живём в интересные времена. Китайцы полагали, что интересные времена предшествуют смене всего мирового устройства.
— Вот и займёмся устройством наших дел, а не китайской болтовней, — сказал господин Глушко. — Надо организовывать открытие века. Что там болтает твой лысый друг?
— Он говорит, что корона спрятана в надёжном месте, которое может найти только он сам, — ответил Росальский. — Думаю, ему можно верить. Человек он осторожный и не стал бы прятать такую вещь где попало.
— У тебя есть уверенность, что он не блефует? — подозрительно спросил Глушко.
— А какой ему смысл блефовать? — вопросом ответил Росальский. — Никто же ему не даст никаких денег вперёд. Да и не профит его сейчас волнует, а спасение собственной шкуры. Иначе, он бы просто не торчал здесь, а торчал бы на Кипре со своей выручкой.
— Тогда, может быть его надёжное место подойдет и для сокрытия нашего открытия? — задумчиво произнёс Глушко. — Одним выстрелом двух зайцев, ведь всё равно же туда ехать. А нам следует сокращать до минимума количество перемещений.
— Я так понимаю, что ты отказываешься от мысли продолжить раскопки на Украине? — спросил Росальский.
— Не отказываюсь, — покачал головой Глушко. — Откладываю, до менее интересных времён. Если там что-то есть, так никуда оно не денется, они там сейчас копаются в бреднях про Мазепу, а не в собственной земле. Нам же ситуация не оставляет ни времени, ни пространства для лишних движений. Мы выходим на завершающую позицию, скорость и секретность должны быть максимальными. Ты не засёк слежку?
— Пока, нет, — ответил Росальский. — Возможно, нашему гостю действительно удалось сбросить хвост, парень он ушлый. Не исключаю, что за нами могут наблюдать и вне всякой связи с ним. Но городок-то маленький, — мы их засечём, если они есть и в любом случае будем контролировать ситуацию.
— Тогда, я начинаю спешно легитимировать археологическую экспедицию, — сказал Глушко. — А за тобой предварительный этап, — подготовить вывоз груза и скрыть его в правильном месте. Готовься быстро, но основательно. После того, как ты спрячешь артефакт, от него нельзя будет отходить ни на шаг и ни на шаг отпускать от себя контрагента.
2 : 5
— Эта местность имеет весьма затрапезную историю, — говорил коротышка, задрав на «торпеду» джипа грязные кеды. — В смысле, её хорошо рассказывать за трапезой. Ведь всегда же приятно, покалякать о чужих бедах, правда? Когда-то, там была каменоломня, песчаник ковыряли для строительства хат. Ну и наковыряли целые катакомбы, пока всё не выбрали. Я хорошо их помню, пацаном там лазил. Кое-где добывали открытым способом, а кое-где кровля обвалилась, образовались рвы я ямы. Потом, местный сельский голова завёз туда чернозёму, засыпал всё и разровнял. Получилось, вроде как, хорошая земля. Он и начал выделять её под участки, за мзду, естественно. Там начали строиться полу-дачники-неудачники, полу-фермеры самопальные, в общем, разный люд, у кого не хватало денег на что-то поприличней. И тётка моя, в том числе. А через некоторое время, земля начала проседать и проваливаться, то там стена треснет, то там забор упадёт. Застройщики начали оттуда разбегаться, кто смог, тот продал, а кто не смог, тот так бросил. Тогда там появились «копачи», из местных. Времена-то становились всё новее и новее, шахты позакрывали, колхозы раздербанили. А местные знали, что в том месте находили уголь, ещё когда камень ломали. Половина из них была бывшими шахтёрами, им начальство, которое выбралось во власть на горбу этих бедолаг, сказало что шахты закрывают от нерентабельности, — пласты залегают слишком глубоко. На самом деле, их кое-где лопатой можно достать. Просто кто-то дал отмашку, чтобы покупать уголь за границей у чужих, а своих похерить. Вот эти похеренные и начали копать себе, втихаря, на хлеб насущный. Пока не произошёл взрыв. Откуда? Как? Никакая «копанка» не могла быть достаточно глубокой, чтобы достичь газоносного слоя. Оказалось, под черноземом, под каменоломней, под самопальными штреками, — старые горные выработки, загазованные напрочь. Сама-то шахта, в смысле, ствол, была чёрт знает где, но там же всё перекопано и никто толком не знает, как. Однако, метан тяжелее воздуха, он не мог подняться наверх сам. Что же произошло? А произошло то, что «копачи» нарушили водоносный слой, вода протекла вниз, заполнила старую выработку и вытеснила газ. Газ просочился наверх, кто-то ударил обушком по камню, — искра, взрыв. — Коротышка помолчал, затягиваясь краденной сигарой, потом ухмыльнулся, — Разве это не напоминает всю нашу жизнь и структуру нашего ума в целом? Под гладкой поверхностью, под лабиринтами подсознания — ад, заполненный ядовитыми миазмами. Что-то просачивается вниз, что-то вытесняется наверх, достаточно одной искры, — взрыв и всё летит к чёртовой матери.
— Очень жизнеутверждающий взгляд, — отозвался Росальский, поглядывая в зеркало заднего обзора. — Это оттуда мы будем выковыривать корону, да? Из самого ада?
— Точно, — кивнул коротышка. — В детстве я проводил всё лето у тётки. А тётка трудила меня, не покладая рук и была малость шизанутая, прямо скажем, Однажды ей пришла в голову идея выкопать в доме погреб, прямо под полом. Когда я углубился метра на полтора, земля подо мной провалилась, прямо в одну из штолен бывшей каменоломни. Тётка ничего и не заметила, она только слегка удивилась, что я так быстро воплотил в жизнь её гениальную мысль. А я просто отгрёб в сторону землю и соорудил из неё стенку поперёк штольни. Очень хороший подвальчик получился. И домик я унаследовал впоследствии, кривоватый, правда, но с крышей. Под которой я и не бывал со дня похорон, вплоть до того момента, когда мне понадобилось схоронить там мою единственную драгоценность.
— А почему вы там не бывали? — без особого интереса, поинтересовался Росальский.
— А там никто не бывает, — ухмыльнулся коротышка. — Опасно. Газ. В тот отсек штольни, где я спрятал корону, вообще невозможно проникнуть без специального аппарата, «самоспасатель» называется. Там смерть — без вкуса, без цвета, без запаха.
— И у вас есть такой «самоспасатель»? — спросил Росальский.
— Есть, — кивнул коротышка. — Купил три штуки по случаю, на шахте. Один уже использовал. А вот у тётки не было. Может, потому она и увяла, безвременно. Правду сказать, увяла-то она в девяносто лет, но к тому времени в округе уже не было ни одной живой души.
— А дорога туда есть? — спросил Росальский.
— Есть, — оживился коротышка.- Вот что там есть хорошего, так это дорога, когда-то её проложили специально для самосвалов с грунтом.
— А зачем вам, вообще, понадобилось уезжать из страны? — после паузы, спросил Росальский. — Вам что, негде было отсидеться, при таком-то количестве запасных явок?
— Мне надоело отсиживаться на явках, в схронах, на базах и в землянках, — в сердцах ответил коротышка. — Хватит с меня, набомжевался. Я заплатил немалую мзду, чтобы перевести мои деньги в теплые края и мне хотелось быть к ним поближе. Разве это так много? Просто немного тепла и немного обеспеченности. И эти суки перекрыли мне кислород, Если бы у меня были такие возможности, как у вас, я бы их зубами загрыз.
— Не надо преувеличивать моих возможностей, — заметил Росальский. — Мы оба сильно рискуем.
— Да ничем вы не рискуете! — отмахнулся коротышка. — И не надо всё время смотреть назад, нет там хвоста, я смотрю. Машину-то вы проверили, в этот раз?
— Проверил, — кивнул Росальский. — Всё чисто. А вы нашли «маяк» в «Фольксвагене»?
— Нет, — ухмыльнулся коротышка. — Я просто раздолбал топором все детали, где он мог быть упрятан, и понятия не имею, как он выглядит. А «Фольксваген» ваш загнал в одну из развалин и там бросил.
— А трупы? — спросил Росальский.
— А трупы там и остались, куда их бросили ваши люди, — в другой развалине. Никто их там не найдет, пока сами не поднимутся, в день второго пришествия. Вы лучше скажите, у вас с собой моя зарплата?
— Получите авиапочтой вместе с паспортом, — усмехнулся Росальский. — Когда я получу свой товар.
— Боже мой, — покачал головой коротышка. — У вас хватает цинизма назы — вать этот предмет товаром.
— А у вас хватает цинизма этим предметом торговать, — покачал головой Росальский.
— У меня нет другого выхода,- огрызнулся коротышка. — А вам, новым русским, удивляюсь я, ей-бо. Зашибать такие деньги, и всё для чего? Чтобы сидеть в японском ресторане и жрать сырую рыбу, как помойный кот. Или едут на какие-то острова, чтобы получить там СПИД, который можно получить и в Сочи, под такой же точно пальмой. А я хочу быть живым, богатым и здоровым. В Париж поеду, в Лувр пойду.
— Понятное дело, — злобно усмехнулся Росальский, почему-то начиная заводиться. — Вам нужны бабки, чтобы покупать девок, сигары и коньяк. Вот и не тычьте мне в нос своим духовным аристократизмом. Вы такой же выжига и жлоб, как и я.
— Да что…, — начал было коротышка.
— Уберите ноги с панели! — рявкнул Росальский.
После этого, они молчали всю оставшуюся дорогу.
2 : 6
Место, на самом деле, напоминало поле Армаггедона, по которому прошлись ноги великанов. Повсюду, в мягкой почве, зияли глубокие воронки и впадины, ветхие домишки уже сползли кое-где вниз, другие едва удерживались по краям и там ничего не росло. Но дорога, действительно, была хорошей, она состояла из мелкого песчанникового щебня, за долгие годы утрамбованного до состояния бетонного покрытия и вполне могла принять лёгкий самолёт.
Росальский так и не пустил коротышку за руль на всём протяжении пути, занявшего почти сутки и основательно устал, но не имея ни малейшего желания затягивать время и сразу потребовал указать тайник.
Проводник отпер скрипучую дверь покосившейся хибарки. Внутри всё было покрыто слоем чернозёмной пыли и выглядело так, как будто там никто не бывал уже лет двадцать. Хозяин откинул ногой вытертый половик и поднял дощатый люк в полу. Вниз вела ржавая лестница, сваренная из железной арматуры.
— Там, — проводник мрачно кивнул в чёрную дыру, — один фонарь и два самоспасателя. — Это были его первые слова за последние несколько часов. — Снимаете заглушку, берёте загубник и всё. Когда открывать, я скажу. Газ в конце туннеля. Делайте, как я и держитесь за мной, больше ничего. — И первым полез вниз.
Подвал напоминал колодец средней глубины. Проводник потянул за деревянные полки в одной из стен, открылся квадратный лаз. Согнувшись, они пошли по наклонному подземному ходу, который становился всё уже и ниже, вскоре они уже ползли на четвереньках. Обдирая ладони и колени, Росальский продвигался наощупь, почти упираясь лбом в зад проводника, который закупоривал проход и свет единственного фонаря, цилиндры их самоспасателей, висевшие на лямках через плечо, скребли по каменистой почве.
— Стоп, — сказал проводник, голос его прозвучал глухо, как в могиле. — Вскрывайте самоспасатель. Начинайте дышать через трубу. Не царапайте железом по камню. Если хотите что-то сказать, говорите сразу. — Он повозился со своим аппаратом и не дождавшись ответа, пополз вперед и вниз.
Двигаться и дышать стало ещё тяжелее, пот заливал глаза. Вот так, с трубой во рту и упираясь носом в задницу, закрывающую свет в конце туннеля, Росальский и приполз к его концу. Нора заканчивалась каменным мешком, где поджав к груди колени, едва могли разместиться два человека. Коротышка сунул руку в какую-то дыру в стене, достал деревянный ящик, в который упаковывают гвозди и откинул крышку.
Даже в ярком луче фонаря, заполняющем тесное пространство, корона казалась изваянной из отсутствия света, зубчатой дырой в нём. Она была венцом мрака, чёрным, как космос, а то, что на фотографии казалось отблеском металла, находилось вне её, подобно красноватому испарению. Росальский зажмурился пару раз, вытапливая из-под ресниц пот и ореол исчез. Тогда он взял корону в руки, она оказалась необыкновенно тяжёлой и у Росальского мелькнула мысль, уж не из урана ли изготовлен этот предмет? При этом он испытал жгучее и глупое желание надеть корону на голову, но тут же устыдился, положил артефакт в ящик и снова засунул его в дыру в стене. Коротышка уставился на него непонимающе. Росальский без объяснений забрал у него фонарь, повернулся и полез вон из каменного мешка.
— Ну и что теперь? — спросил коротышка наверху. — Самоспасателем можно пользоваться только один раз.
— Пусть это вас не волнует, — ответил Росальский. — Подготовьте дом, чтобы в нём можно было ночевать и готовить пищу. В багажнике провизия, пара спальных мешков и всё необходимое на дне недели с запасом. Когда всё закончится, получите деньги, паспорт и большой привет. До тех пор, с этого места никуда ни ногой. Да, — Росальский обернулся уже у двери, — Где-то в рюкзаках есть водка, пользуйтесь, на здоровье.
Выйдя из дома, он сел в машину и взял трубку радиотелефона.
— Я на месте и здесь всё в порядке.
— Есть? — спросил Глушко.
— Есть. И полоса есть. Место очень подходящее. Координаты — по электрону. За полтора часа до рейса выставлю сигнал. Организуй вместе с чемоданом штук десять шахтных самоспасателей или аналогичных аппаратов, они тут хорошо расходятся. Как понял?
— Понял, — после паузы, ответил Глушко. — Что ещё?
— Ничего. Конец связи.
— Конец связи.
2 : 7
Юг России, Краснодарский и Ставропольский край, был известным местом наркоперебора, а Ростов — чёрной биржей канабиса. Если опиаты поступали в страну, в основном, из Афганистана через Таджикистан, то препараты конопли; анаша, «план» и экстрагированный тетрагидроканнабиол — из Северного Причерноморья, о чём было хорошо известно компетентным органам. А палеоботаники и археологи склонялись к мысли, что именно этот регион и является исторической родиной волшебного семилистника, который вместе с мигрирующиими ариями завоевал Индостан и оттуда распространился по всему миру, в виде всем известного «Cannabis Indica». Могли ли знать праевропейцы, что их свещенное растение демонизируют своими законами их потомки, вполне законно отравляющие себя никотином и алкоголем?
Самолёт Глушко, посланный на выручку Росальскому, имел конечной точкой своего заявленного полётного маршрута один из частных аэродромов в Ростовской области. Однако, сильно отклонился от маршрута, а в пункте назначения вообще не садился. В этом бы не было ничего необычного, если бы не специфика региона. Пилоты частных спортивных машин нередко игнорировали правила, садясь и взлетая, где им захочется, к чему операторы гражданских радаров вынуждены были привыкнуть. Движение судов в воздушном пространстве сильно напоминает движение в пространстве водном, гигантские лайнеры ходят по раз и навсегда определенным маршрутам, а мелкие лодчонки — так, как захочется сидящему на вёслах капитану. Но за штурвалами частных самолётов, как правило, сидят люди не простые, поэтому воздушное ГАИ смотрело сквозь пальцы, когда такие летающие «мерседесы» нарушали правила. Однако, для военных законы дорожного бизнеса не писаны и ПВО приняла самолёт, когда он исчез с гражданских радаров. Система ПВО ориентирована на пресечение нарушений воздушного пространства собственной страны, а не чужой, поэтому военные просто проследили его странные передвижения через украинскую границу и передали информацию по команде внутри ведомства — в ГРУ. ГРУ быстро установило принадлежность борта и не найдя в общем массиве информации ничего для себя интересного, — слило её в ФСБ.
Наблюдение за усадьбой Глушко велось такими средствами, о которых Росальский знал, но засечь их не мог. Зато агенты ФСБ засекли разведывательную активность какой-то конкурирующей фирмы, — вполне профессиональную, технически грамотную и далеко выходящую за рамки возможностей обычной банды. Но и возможности ФСБ были не беспредельны, её агенты не смогли установить принадлежность конкурирующих наблюдателей и упустили их, когда те неожиданно снялись с базы и исчезли в неизвестном направлении. Что никак не помешало проследить джип Росальского до места, где он находился, не используя при этом низких наземных средств.
Росальский не знал ничего, но подозревал всё. Будучи человеком опытным, он вполне отдавал себе отчёт в том, как много было изначально слабых звеньев в предпринятой им, дилетантской, по сути, операции и какие силы могут быть задействованы вокруг неё, — учитывая ценность приза, который ждёт победителя. Он был слеп, глух, нe имел базы данных, чтобы делать выводы, как корсар не имеет карты своего похода и не знает, что ждёт его за очередным поворотом руля. Он имел то, что имел и шёл на грозу, располагая этим. В нём поднимался азарт боя, не имеющий ничего общего с жаждой наживы, но свойственный прирождённым авантюристам, — в конце-концов, жизнь стоила того, чтобы окончить её в сражении за корону мира.
2 : 8
Самолёт прибыл в утренних сумерках, достаточно светлых, чтобы видеть дорогу и достаточно тёмных, чтобы не отсвечивать в чужие глаза, но никто из занятых в операции не подозревал, что чужим глазам уже нет нужды шарить в просветах облаков.
Полз туман, фигуры заняли свои места на чёрно-белом поле боя, игра началась.
Два бойца спустили по трапу тележку с чёрным саркофагом и покатили её вслед за Росальским, указывающим путь. Команда ФСБ, скрываясь в складках местности, двинулась наперерез процессии. Михаил-архангел выдвинул своих людей в том же напряжении с другой стороны. Никто из конкурирующих групп не видел противника. Русские имели целью накрыть фигурантов на передаче товара. Трансильванцы имели целью сам товар. Траектории и цели их движения сходились на хижине, укрывающей вход в подземелье — как в оптическом прицеле.
Росальского знобило, он спотыкался в тумане. Всю ночь они с коротышкой провели в мрачном пьянстве — в вопиющее нарушение собственных правил. Интуиция ничего ему не говорила. Время правил и время интуиции, которая вела его по жизни — заканчивалась.
Мертвецки пьяный Линчук спал на полу у входа в подземный лабиринт.
В предутренней тишине звякнуло железо о камень. Взгляд русского спецназовца пересёкся с тёмным взглядом трансильванца. Вспыхнули трассирующие очереди, тишину разорвали вопли убиваемых людей.
Росальский рывком вогнал тележку в помещение, оба бойца, прошитые пулями, упали за его спиной. От грохота, Линчук подскочил, как спящая кошка, в которую запустили камнем.
— Люк!!! — заорал Росальский и выхватив пистолет, выстрелил в дверной проём, потом бросился на пол и выглянул через порог наружу. Прямо у его носа, смуглый, черноусый человек вгонял штык в грудь с ярко-жёлтой надписью «ФСБ», Росальский прострелил ему голову.
— Вниз!!! — заорал Линчук. — Там есть другой выход!
Росальский обрушил тележку с саркофагом в чёрную дыру и вслед за коротышкой скатился вниз по лестнице.
От удара саркофаг раскрылся, содержимое рассыпалось по полу.
— Да бросьте вы! — завопил Зинчук.
Но Росальский отодрал золотую крышку и выхватил из гроба меч.
Сверху спрыгнул человек в чёрном камуфляже. Росальский отрубил ему голову.
Вниз ударила трассирующая очередь, Линчук отшвырнул деревянную перегородку и нырнул в туннель. Росальский бросился вслед за ним.
— Сюда!!! — Линчук махнул рукой из бокового прохода. Но Росальский, не обращая на него внимания, промчался мимо.
За их спинами, в подвал спрыгнул человек с автоматом в руках.
Наверху разворачивалась бойня. Противники столкнулись неожиданно и слепо рубили друг друга в тумане короткими очередями, прикладами и ножами.
Коротышка выбрался из норы в полукилометре от места сражения, тяжело дыша, с ног до головы покрытый глиной. Он видел вспышки выстрелов, до него доносились крики дерущихся насмерть.
Вдруг поле боя вспучилось, раздался глухой удар. Из-под земли вырвались языки пламени и осветили низкие облака, вверх полетели камни и куски искалеченных тел.
Коротышку сбило с ног, он обхватил темя руками, рядом падали обломки. Потом всё стихло, только гудел огонь.
Он поднял голову и ему показалось, что он видит гигантскую тень человека в чёрной короне, шагающего сквозь дым и пламя с обнаженным мечом в руке. Его губы растянулись в извилистой ухмылке.