parallax background

Место без жалости. Часть 2

Бегущая зебра
21.07.2017
Место без жалости
Место без жалости. Часть 1
21.07.2017

Место без жалости


И дёт война. Одна из тех, что случалась или может случиться в любой точке постсоветского пространства, любой точке земного шара. События разворачиваются в некоей «сумеречной зоне» – бывшем детском санатории, который поочередно превращается в госпиталь, морг, кладбище тел, душ и надежд.

Здесь пытаются укрыться герои повествования – Он и Она. Окруженные неизвестностью, обреченные на смерть, они пытаются сопротивляться злу, найти спасение в любви, обернувшейся ненавистью, в иллюзорной надежде на чудо. Их пристанище превращается в ад. И вместе с этим приходит ужасное в своей безысходности примирение со злом, ибо худшее уже наступило, а значит, незачем и нечего больше бояться. Ибо ожидание ада страшнее, чем сам ад...

УДК 821.161.1-312.9 ББК 84(2Рос=Рус)6-445 Л43

Место без жалости: Роман / А. Л. Лекаренко. - М.: ООО «Агентство «КРПА «Олимп», 2003. - 208 с.

ISBN 5-7390-1259-7 (ООО «Агентство «КРПА «Олимп»)

Александр Лекаренко - имя новое в современной литературе. Филолог и юрист по образованию, он сменил много профессий - был рабочим и переводчиком, старшим инспектором РОВД и машинистом сцены в оперном театре, юрисконсультом и начальником службы безопасности коммерческого предприятия... Роман «Место без жалости» - первое крупное произведение самобытного писателя, созданное в столь популярном сегодня жанре антиутопии. Открывая перед читателем многие тайны, автор даёт ему возможность по-новому взглянуть на мир вокруг и задуматься - о жизни и смерти, о добре и зле, о сути существования человека на земле и, конечно же, о любви...

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

Непостижима тайна войны, где противники душат друг друга в объятиях и рвут друг друга на части, привлечённые мимолетной ненавистью — ужасным ликом вечной любви…
Виктор-Эмиль Мишле
Черен и светозарен ночной мотоциклист. Как ангел. За спиной его бьются крылья ветра. Он одинок. Его полёт опасен, случаен. Он открыт напору пространства, а время вмёрзло в ледяное гало. Машина ревёт и дрожит, как зверь, — от избытка силы. Бог в машине — он хранит. Если зверь взрослый, он горячий. Он отдаёт волны железного пота. Он могучий. Он впускает пульсы своего тела в основание позвоночника. Обхвати его ногами. Оседлай. Он любит. Он ревёт от любви и льнёт упругой кожей сиденья. О да, да, да! Брызги дождя мгновенно испаряются на горячих щеках. Но всё кончается. Она сбросила газ и почти бесшумно подкатила к воротам дома. Всё.
Вводя уснувший мотоцикл в стойло, она минуту постояла рядом с ним в темноте, положив руку на влажное сиденье. Её ноги подрагивали, одежда промокла. Она ощущала свой запах, вплетенный в запахи металла, масла и горячей кожи. Потом нащупала клавишу выключателя. Вспыхнул цветной свет. Когда-то здесь был пристроенный к дому гараж. Она сделала в общей стене две большие арки с квадратной колонной в центре. Сама. В образовавшемся помещении находились студия, мастерская, спортзал, кухня, душ, унитаз и стойло для Зверя. Стены, покрытые странноватой живописью, играли в игры с пространством, заполненным лучами светильника, составленного из семи стёкол цветов спектра. Цветные лучи играли на предметах, среди которых были: кузнечный горн, пара незаконченных статуй из дерева в половину человеческого роста, очень неплохой кинжал, роскошная «Психопатия Сенсуалист» Ричарда фон Крафт-Эббинга, изготовленная в Нью-Йорке в 1906 году, и чаша из человеческого черепа на серебряной ноге. Не раздеваясь, не сняв даже чёрный шлем, сбросив, однако, сапоги, ибо храм есть храм, она прошла к поставцу, в котором хранились эскизы. Достала пачку ватманских листов. К верхнему скрепкой была прицеплена фотография. Иллюстрация, вырезанная из книги. На ней было изображено существо, обладающее несомненными признаками женщины — груди, чётко вылепленные, преувеличенные половые губы, бёдра. Что-то, однако, было, нечто такое присутствовало в существе, что мешало воспринять его как женщину. Может быть, коренастая, коротковатая, детская скорее, чем женская, фигура, может быть, странно отрешённое круглое лицо с маленьким ртом и закрытыми глазами, бесполое лицо или, может быть, мёртвое. Волос видно не было. Верхнюю часть головы укрывала тиара или корона о трёх квадратных, как на крепостной башке, зубцах. В руках существа, расставленных и поднятых до уровня головы, были зажаты два витых жезла. Левый — увенчанный Солнцем, правый — Луной. Оба светила имели человеческие лица. Перевёрнутые лица. Нижние части жезлов оканчивались маленькими горизонтальными полумесяцами или рожками. Бафомет. На иллюстрации был барельеф, отобранный у тамплиеров Людовиком Красивым после казни Магистра Якоба Моле и укрытый ныне в Лувре. Барельеф был грубым, примитивным даже, изготовлен в пористом камне, не очень подходящем для резьбы, возможно песчанике. Но как? Как Тому Мастеру удалось втиснуть в очевидно женские формы мужскую или, может быть, андрогинную душу Дьявола?
Что-то здесь было не так, и не здесь, а на другом уровне реальности. Что-то существовало не по правилам. А всё, что не по правилам, очень волновало её. Поэтому она украла иллюстрацию из публичной библиотеки и в тот же день начала эскизы. Ей было до жути любопытно, как это существо, до половины погруженное в камень, выглядит сзади? Сбоку? Вполоборота? Какая у него спина? Ягодицы? Затылок? В общем, замахнулась она ни много ни мало, а на статую Бафомета. Казалось ей, некрещёной бедной, бедной девочке, как и многим, впрочем, до неё, что если приделает она спину чёрту, то постигнет тайну его. А теперь Бафомета купили. Вот так-то. Она бросила эскизы на стол, не отрывая глаз от иллюстрации, села в резное кресло с высокой спинкой, изготовленное собственноручно, сняла шлем (волосы хлынули чёрной волной) и поставила его рядом с чашей черепа. Семь месяцев. Семь месячных потов ушло на рождение Бафомета. Сначала она хотела делать его из сердцевины дуба. Но дерево сохнет долго. Она не могла ждать. Она зачала тотчас, увидев мутненькую фотографию в дешёвой книжке. Вы можете достать дубовую ножку от старого стула. Даже дубовый секретер восемнадцатого века достать можно. Но где взять выдержанную сердцевину дуба для резьбы статуи в человеческий рост? Выход нашёлся. Как всегда в её жизни, как во всех безвыходных ситуациях, выход нашёлся. Знакомый предложил морёный дуб, точнее, «подморённый», или «заморыш», как он его называл, то есть не совсем чёрный, а серо-чёрный, твёрдости, однако, гранитной. Она обомлела, увидев две симметричные ветви, две воздетые руки в верхней части толстенного, почти двухметрового бревна. Ошибаться при работе с морёным дубом нельзя — он хрупок. Она и не ошиблась. Ни разу. Она сделала его на одном дыхании. Холодной ранней весной она затворилась в загородном доме, выезжая только за провизией, а иногда и забывая выезжать.
Пришло лето, необыкновенно, апокалипсически жаркое. Она работала обнажённой, заливая своим потом рвущуюся из плоти плоть. Иногда, даже в месячные периоды, она забывала купаться, и тогда отстранённо замечала, что пахнет самкой зверя. Она закончила холодной поздней осенью и при свечах, налив в чашу рубиновое вино, отпраздновала рождение Бафомета. Потом ещё месяц она носилась по ночам на застоявшемся Звере, а днём отсыпалась или готовила себе изысканные блюда. Бафомет ни в чём не участвовал. Он стоял, завешенный куском старого бархата. Надоел. Все соки выпил этот Бафомет. Через месяц она отвезла статую в маленькую полукустарную галерею, хозяйка которой, Бог ей судья, занималась скорее оптовой продажей ширпотреба, чем искусством. А сегодня она позвонила и сообщила, запинаясь, то ли от зависти, то ли от недоумения, что Бафомета купили. Купили. Притом за астрономическую сумму (так сказала она), но покупатель, перед тем как передать деньги, хочет лично побеседовать с автором (ты ведь не забыла про мои комиссионные, правда, детка?). Детка отнюдь не была наивной, как наивно полагала линялая крыса — содержательница галереи. Детка была умной, хитрой и очень опасной. Собственно, настолько опасной, что ей ничего не стоило вышибить мозги из грязной лавочницы. Вполне физически вышибить при необходимости или при желании. И не требовалось семи пядей во лбу, чтобы понять: Бафомет если и не Шедевр, то, во всяком случае, нечто очень стоящее. Много стоящее. Много больше «астрономической» суммы. Но — теоретически. Практически наша Ночная Наездница, Амазонка, Диана Великолепная, была сыкухой, нулём в мире искусства. И бизнеса на искусстве. Её шедевры не стоили ничего, как миллионные «Старые башмаки», которые при жизни мастера никто не купил даже для подставки под чайник. Ночная Наездница была умной, нищей и голодной. Долги за дом, полученный в наследство от родителей, стали обширными, как гнилое болото. 23 года было ей. И хотелось есть, вонзать зубы в горячее мясо и запивать кроваво-красным вином. Обонять запах ананасов и жёлтых роз, глотать сок жизни, не справляясь о цене. Но денег не осталось даже на пищу для Зверя. О, да. В этой ситуации Зиггерт, как-то затесавшийся в тупиковую галерейку со своими тремя тысячами баксов, был посланцем Бога. Теперь его деньги изрядно похудевшей пачкой торчали в зипперном кармане её мотоциклетной куртки.
Она прошлась по студии, медленно раздеваясь, вывернула до предела регулятор отопления и, закурив, снова вернулась в кресло. Зиггерт ей активно не понравился. Слишком понятливый. Проницательный, острый. Не так-то легко было проникнуть в Диану сквозь её алмазные доспехи. Окружающие бараны, быки, лисы и коровы видели в ней красивую девку. Очень красивую (те из них, кто способен был понять хотя бы это). Девку. И всё. Они были глупы и податливы, как пластилин. С ними было легко. С ними она чувствовала себя как нож в масле. А Зиггерт был сам как нож. Первой его фразой, сказанной после обмена приветствиями возле Бафомета, было: «Кажется, здесь чего-то не хватает». Ну, конечно. Там очень даже не хватало. Не хватало планетных скипетров. Скульптура, весом без малого в семьдесят кэгэ, была вырезана из единого куска дерева. Диана пожертвовала скипетрами, смысла которых не понимала, ради ощущения целостности и силы. Её Бафомет стоял, воздев к небу литые кулаки и запрокинув лицо с закрытыми глазами. Серо-чёрный монолит тела блестел полированными грудями, плечами и лобком.
И откуда этот Зиггерт вообще знал про скипетры? Его старомодная учтивость воспринималась ещё более оскорбительно оттого, что была, по видимости, врождённой. Амазонка ощущала холодный гнев от самого факта его комильфо-присутствия. Белый конверт она вырвала из его тонких пальцев и купюры пересчитала нагло. Забыв, однако, поторговаться. Она была на пару сантиметров выше Зиггерта и попыталась это использовать. Ничего, чёрт возьми, не получилось. Не было в нём масла. Совсем не было. Одна сталь. И лоб его был высок, и нос прям, и чётко очерченный рот невелик. Качество присутствовало в этом Зиггерте. А бедная, бедная Дианочка ещё никогда не видела человеческого качества. А видела только человеческий ширпотреб. Поэтому его лоб, его нос, глаза, поворот головы воспринимались ею как вторжение, атака. Вообще, первое впечатление от него было мерзкое. У него были чёрные стриженые волосы при совершенно серебряных бороде и усах. Алый рот. Очень нежная кожа, под глазами голубоватые тени. Основательно потасканный юноша, зачем-то прицепивший седую бороду. Тело притом имел сильное и гибкое. Потом Диана не могла вспомнить, какого цвета его глаза. Он был текучим, как вода, неуловимым, двойственным. Это раздражало. Хотелось прищуриться, глядя на него. Он не давал сфокусироваться на себе, ускользал. И, ускользая, задевал своим острым краем. Он сказал:
— Бафомет, — он так и сказал: «Бафомет», хотя у основания фигуры не было никакой надписи, — очень хорош. То, что я за него заплатил, — не цена. Хотя и раз в пять больше, чем вы могли рассчитывать получить за него. И, — он предупреждающе поднял ладонь, — я готов оставить за вами право выкупить скульптуру. В будущем. Если захотите.
— То есть вы как бы предоставляете ссуду под залог, — льстиво встряла комиссионщица.
— Нет. — Зиггерт не повернул головы. — Никаких ссуд. Я плачу художнику за работу. И признаю за ним право воспользоваться результатами своего труда на более выгодных условиях. Если он найдет возможным и нужным. Я также хотел бы рассмотреть другие ваши работы. Может быть, сделать заказ. — Зиггерт покрутил на пальце кольцо белого металла. — Я, знаете ли, затеваю предприятие, магазин. Маленький магазинчик, что-то типа салона. Всякие оккультные штучки: гримуары, колокольчики, карты Таро… Ну, вы понимаете. Сейчас на эти вещи существует устойчивый спрос, оказывается. Так вот, хочу попробовать. Нужны, очевидно, аксессуары, антураж, так сказать. Не исключено, что вы могли бы помочь мне в оформлении интерьера. Вкус к таким делам, как я понимаю, у вас есть. — Зиггерт оборвал вялый, отвлекающий трёп и неожиданно жёстко взглянул в глаза Диане. На белке правого глаза у него было пигментное пятнышко, словно запёкшаяся кровь.
— И у м-е-е-е-н-я есть кое-что, — заблеяла галерейщица, почуявшая запах денег. Издаваемые ею звуки повисли в холодном пространстве.
Зиггерт не отрывал глаз от зрачков Дианы. Её тело напряглось. Её ненависть вспыхнула, сделав её глаза белыми. Зиггерт что-то почувствовал и отвёл взгляд. Диана оскалила зубы в улыбке — клиент всё-таки. Потом время и события скомкались, электрически потрескивая, как целлофановая бумажка от сигарет, смятая в кулаке. Визитка. Полупоклон. Движение кисти, как бы приглашающее подать руку для поцелуя. Нет. Обойдешься. Блеск глаза, помеченного кровью, — через плечо. Всё. Разошлись.
Стало совсем тепло. Наездница с наслаждением содрала с себя всю мокрую одежду и голая села в кресло, подняв ноги на стол. На Бафомета. Её глаза мерцали, глядя внутрь, сквозь струйки табачного дыма.
В пять лет маленькая Диночка, которую тогда ещё звали по-другому, играя в песочнице, ударила плохого мальчика по голове лопаткой. То ли головка оказалась слаба, то ли ручка слишком сильна, но плохой мальчик оказался в гробу, дежурная воспитательница — в тюрьме, а Диночка — в психиатрической лечебнице. Некто глубокомыслящий мог бы сделать вывод, что это кошмарное происшествие оказало фрейдо-роковое влияние на всю её жизнь. Ничуть не бывало. Диночка забила и забыла плохого мальчика очень быстро, а если бы не прямые и косвенные напоминания взрослых — забыла бы ещё быстрее. Впрочем, в психиатричке Диночку сверх меры не обижали. Врачи довольно быстро поняли, что это совершенно нормальный ребёнок и даже разумный не по летам, доброжелательный и интеллигентный, чьё заточение в психбольницу всецело инспирировано помрачением общественного сознания и, что неудивительно, родителей покойного. Родители Диночки, однако, были не промах и довольно скоро высвободили любимое чадо из заточения, в котором они его, честно говоря, и не покидали. Они были несказанно удивлены, обнаружив, что Диночка, как ни странно, тоскует по психлечебнице, рвётся назад и даже украдкой плачет. У Диночки, видите ли, появились в лечебнице друзья. О, какие интересные друзья появились у Диночки в психиатричке! Не чета пухлорожим дебилам и дурам из детского сада, которые, представьте себе, даже не знали, что такое клитор! При каждом удобном случае Диночка пыталась нанести визит в обитель скорби и безумия. Случаев оказалось не так уж мало, потому что, как это ни печально, но с психиатрического учёта девочку никто не снял, и родители обязаны были предъявлять её на осмотры и консультации, дабы не случился рецидив с вилами, надо полагать. В таких амбулаторных условиях контакты со стационаром были, конечно, затруднены. Ну а хитрость, а изворотливость, а интеллигентность, в конце концов, на что? О, Диночка и её необычные друзья могли придумать и сделать такое, что и не шевелилось в ягнячьих мозгах их нормальных сверстников, пятнающих соплями страницы комиксов. Со временем Дина научилась навещать друзей вполне легально и бесконтрольно. При желании она умела ладить с людьми, и в больнице ей были рады все: и врачи, и обслуга, и собаки, не говоря уже о пациентах. А ещё со временем даже и ладить-то стало нечего. Она просто делала что хотела. Диана и Друзья. Друзья тем временем мало-помалу освобождались от оков и обретали статус. Что давало новые возможности. Невозможные возможности. Диана не то чтобы чувствовала себя не такой, как другие, — она БЫЛА не такой. Она имела право быть ТАКОЙ, потому что БЫЛА. Она не заслужила право. Она взяла его в бою. В раннем детстве разрубив игрушечной лопаткой границы круга дозволенного. С тех пор она туда не возвращалась.
Наездница смахнула с глаз прилипшие волосы, бросила фильтр сгоревшей сигареты и встала, раскачиваясь на стройных ногах. Ей захотелось подвигаться. Она несколько раз напрягла мускулы бёдер, ягодиц и живота, что тонизировало её, и пошла по периметру студии, легко касаясь рукой: отражения своей груди в зеркале, увитом медным виноградом, Пана, человека, повешенного за ногу, Красного Колеса, изображённых на стене, светильника в виде руки, держащей факел, шкуры лошади, распятой серебряными гвоздиками, книжной полки, двойной секиры на чёрных крючьях, остывшего тела Зверя, статуи дриады, кресла. Снова: зеркало, Пан, Повешенный, Красное Колесо, факел, шкура, полка, топор, Зверь, дриада, кресло. И снова. И снова. Быстрее, быстрее. Она двигалась по кругу, наслаждаясь полётом тела, босые ноги прилипали к полированной палубе пола. Глубоко дыша, остановилась у зеркала в свой рост. Кожа её блестела от пота, волосы взмокли, повисли змеями, соски отвердели. Откинула крышку ларца, достала склянку, плеснула в горсть пахучего масла, растёрлась жёстко, от ногтей пальцев ног до границы волос на голове. Вынула из ларца нечто хлёсткое, блестящее аспидно. Дорого дали бы за эту вещь мастера. Бич в виде тела змеи. Чёрные и серые ремешки, переплетаясь, образовывали узор змеиной кожи, в гладкой ручке посвёркивали искорки глаз. Выпрямившись перед зеркалом, размеренно дыша, она начала несильно хлестать себя по ягодицам. Плоть розовела, наливаясь теплом, потом жаром, она наращивала силу ударов, пока жар не проник в низ живота, оттуда волнами распространяясь по телу. О, Сила Змеи, свёрнутой в три с половиной кольца! Она отшвырнула бич и шагнула к спящему деревянному онагру, с головой укрытому алой попоной. В мозгу завывал знакомый ветер скачки, матка начала конвульсивно подёргиваться. Она сорвала узорчатую материю, и онагр, увенчанный двумя ребристыми рогами, проснулся. Третий рог, из сияющей стали, рос из его спины. Она огладила масляными ладонями гладкий металл вибратора, перекинула ногу через круп онагра и нашла округлым концом анус. Медленно насаживаясь на скользкий конус, коснулась ягодицами полированной спины зверя и, нажав кнопку, ухватила сабельные рога. Началось. Во рту появился кислый привкус. Вибратор бесшумно гудел, источая дрожь в недра её тела. Из влагалища вдруг выплеснулась густая прозрачная слизь. Змея у основания позвоночника щекотно зашевелилась, и из горла Наездницы вырвался пронзительный ведьмин визг. Она упёрлась раздвинутыми ногами в пол, приподняла зад и снова с силой вогнала в себя конвульсирующий металл, подхлёстывая змею болью. Ветер взвыл в голове, и через него начали пробиваться голоса. Змея коснулась раздвоенным языком венчика нервов, плавающих в виде хвоста или метлы на конце позвоночника в глубине тела. Бёдра Наездницы бешено задёргались. «Не кончай — не кончай — не кончай!» — совсем близко крикнул голос. «Инга. Это Инга», — осознала Наездница той частью своего сознания, которая всегда оставалась холодной и отстранённой. «Подожди-подожди-подожди нас!» — запричитал второй голос — Криста. Наездница ощутила палец, быстро-быстро, почти в унисон с вибратором, дрожащий на чьём-то клиторе.
— Да! Да! Да! Да! Да! — выкрикнула Диана-Инга-Криста.
Огненная змея толчками вползла в позвоночник. В следующее мгновение сила тройного оргазма испепелила их плоть. Змея, не встречая сопротивления, хвостатой звездой вознеслась в бесконечность.
Проклятье! Он был здесь. Диана-Инга-Криста, держась за руки, парила в пространстве золотого света, который был её истинным домом. Её домом. И Зиггерт был здесь. Поганя свет своим грязным членом. Чёрная запятая в глазу солнца. Она собрала всю белую силу своей ненависти и ударила его как молния. Зиггерт разлетелся бессильными хлопьями пепла. И она услышала его печальный смех вне досягаемости, откуда-то из другого места.
— Сестричка, — сказал он, — сестричка. — И исчез.
Она вернулась с невыносимой болью в заду и невыносимой тоской в сердце. Вибратор всё ещё злобно, как оса, дрожал внутри её истерзанного тела. Пальцы её побелели на ребристых рогах онагра. Но она не упала. Верный Гернуннос удержал на себе и сохранил для неё её плоть. Отчаянно застонав, Диана сняла себя с железа, отмеченного кровью, и тут же легла на бок на пол. Она лежала без мыслей, без чувств, под закрытыми веками, в чёрно-багровой глубине своего лона, терпеливо ожидая, когда к свету глаз всплывёт ответ. Решение. Некто, которого она никак не называла, но который был, есть и будет всегда, здесь и сейчас, не подвёл и на этот раз свою Диану, свою Наездницу, свою Эвелину, свой Ужас в Ночи. Открыв глаза, она уже знала ответ. Всегда знала…
Господин Зиггерт знал толк в земных удовольствиях. Более того, он, казалось, искренне наслаждался едой, питьём и обществом Дианы. Его приглашение на ужин означало нечто отличное от вымученных ресторанных удовольствий, с их дешёвым лакейским престижем и пищей, изготовленной чужими, неумными руками. Господин Зиггерт пригласил Диану на охоту. Могла ли Диана-Охотница, имеющая в кармане Решение, отказаться? Охота протекла быстро, ибо не охота была главным блюдом в угодьях, которые Зиггерт, судя по всему, считал своей собственностью. Во всяком случае, в диковатых, заросших рыжей травой и шиповником холмах они не встретили ни одного человека. Два выстрела окончили короткие приготовления к ужину, причём хозяин галантно позволил гостье собственноручно приземлить одного из роскошных золотых фазанов. Теперь они сидели в раскладных креслах за столом, под тентом, натянутым на берегу небольшого пруда, рядом с серым джипом Зиггерта размером с небольшой автобус. Костёр потрескивал ореховыми сучьями. Тонкий дымок, смешанный с ароматом поджариваемой дичи, витал в сыром осеннем воздухе. Тонкий Зиггерт избавил Диану от зрелища зелёно-золотых фазаньих перьев, выдираемых из ещё теплого тела. Маленьким, очень острым ножом он искусно снял кожу с обеих птиц, упомянув, что намерен изготовить охотничий трофей для гостьи из их осеннего наряда. Диана усмехнулась.
— Ваша идея вызывает энтузиазм, — сказал Зиггерт, легко коснувшись алой губой прозрачного вина цвета зелёного яблока и отставляя бокал. — Действительно, откуда бедному городскому колдуну взять необходимые орудия ремесла? Все эти атамы, ореховые жезлы и пантакли? Простой белены не достанешь. Индийский ширпотреб, разные там кадильные палочки с запахом паршивого одеколона и цацки из поддельного серебра интересуют только свихнувшихся от голода на Кришне интеллигентов. Немногочисленных, нерешительных и неимущих. Нашему коренному, добротному колдуну, который чёрен, как самая чёрная сажа, этого баловства не надо. Ему нужны свечи из жира мертвеца, клюв удода и зубы волка. Ну, в крайнем случае, Рука Славы и череп отцеубийцы. Нет, честно, звезда видна. Я чувствую перспективу. В этой сфере нет конкуренции. И потом, кто, скажите, какой эксперт отличит Подлинный Магический Жезл, предлагаемый мною, скажем, за семьсот долларов, от лопатного держака ценою в грош? Или, скажем, гробовые гвозди от негробовых?
— Вы аферист? — надменно спросила Диана.
— О, конечно, — легко согласился Зиггерт. — Как и вы. Хотя, вообще-то, я фармацевт. — Его глаза смеялись.
Теперь Диана увидела, что они тёмно-серые, цвета грозы.
— Почему вы решили, что я вам чета? — сказала она медленно, взвешивая каждое слово и чувствуя холодное закипание бешенства. — Я делаю настоящие вещи. Всё, что я делаю, — настоящее. — Она уперлась взглядом в лицо Зиггерта, с ненавистью отметив лёгкий шрам, пересекающий его чёрную правую бровь. — Вы — лавочник, — ещё медленнее сказала она очень низким голосом. — Вы лезете не в своё дело. И не на своё место.
Зиггерт откинулся на спинку кресла, и Диана с удивлением отметила, что глаза его хрустально заблестели, как будто наполнились слезами. Он, однако, засмеялся.
— Согласен, — сказал он, скаля белоснежные и неровные зубы. — На данном этапе расстановки сил согласен с указанным мне вами местом. И признаю за вами ваше. А теперь давайте есть.
Дичь с лёгким ароматом орехового дымка была более чем великолепна. Диана с наслаждением глотала коричневое, пропитанное мускатом мясо, которому предвкушение убийства придавало ни с чем не сравнимый вкус.
— Неверно выбранное слово, — сказал Зиггерт, извлекая откуда-то медовую сигару и глазами испрашивал позволения Дианы. — Дурная стилистика, — получив кивок и прикуривая от золотой зажигалки, продолжил он. — Недостатки воспитания. — Зиггерт осторожно умостил на полированной столешнице плоский кусочек золота. — Или невинная любовь к парадоксу. — Из угла его алого рта выползла голубая струйка дыма. — И вот вы уже созрели, чтобы воткнуть мне нож в горло. Как ускользающе тонка грань между пропастью «да» и пропастью «нет», не правда ли?
«Правда, правда, — внутренне захохотала Диана. — Знал бы ты, как тонка, Невинный».
— Слово «афера», конечно же, к вам неприменимо, — продолжил Зиггерт, улыбаясь. — Прошу меня извинить. Дельца… — Он ещё шире оскалился: — «Авантюра» — вот слово. Аванте. Почему вы делаете кинжалы, атамы, которые лучше толедских, ими бриться можно? Зачем хрустальные черепа, их что, покупают? Утром я приобрёл у вас серебряную кадильницу, и она-таки серебряная, я проверил, хотя вы, возможно, и не заметили. Вы, наверное, полгода не ели, чтобы купить материал, а?
— Не приседайте, Зиггерт. — Диана рассмеялась ему в лицо, вскользь отметив, что это нисколько его не задело. — Вы коротковаты для реверансов, — ударила она, веселясь всё больше и больше. — Это трофейное серебро, не чета вашим шкуркам.
В глазах Зиггерта мелькнуло восхищение, но Наездница предпочла этого не заметить. Маленький страж ворот Ада щекотал её горячим язычком, и она возносилась всё выше и выше на волне весёлой ненависти, зная по опыту, что эта искристая сила способна вынести её в золотое пространство.
— Вы мне не ровня, — произнесла она таким низким голосом, что задребезжали бокалы на столе, а у Зиггерта задрожала простата, и Наездница знала это. Она знала, что сейчас легко сможет остановить Зиггерту сердце. Нет. Слишком легко. Пусть обкончается, пусть скулит, пусть ползает в ногах, в нечистоте своей спермы. Лавочник, купчишка.
У Зиггерта побледнели нос и губы, резко обозначились морщины, глаза стали чёрными. Он уронил свою сигару и вцепился руками в бёдра. Его тело начало раскачиваться и подпрыгивать. Сейчас. Наездница напрягла вульву и сконцентрировалась на его белом лбу. Метелка нервов внутри её тела пришла в движение, шевеля нитями, подобно лапам паука. Матка дрогнула, поворачиваясь устьем в канал влагалища. В груди начал зарождаться победный ведьмин визг. Сейчас! Она широко распахнула глаза. Белое лицо прыгнуло ей в зрачки и обернулось чёрным колесом, мгновенно распылившим её мозг в бесконечном пространстве.
…О, Тот, Чьё Имя нельзя произносить, Лучезарный, Слепящая Тьма! Тонко-тонко звенит в безмерном мраке серебряный колокольчик…
— Сестра-сестра-сестра! — Инга. — Сестра-сестра-сестра! — Криста. — Сестра, возвращайся! Возвращайся! Возвращайся! Открой глаза!
Глаза открылись и поймали дрожащий электрический свет, и перестук-тук-тук колёс полился в уши. Дряхлый вагон мотало на стыках, и голова её моталась. Криста перестала трясти её грудь и отвалилась на противоположное сиденье, задирая ноги и распахивая пьяный рот.
— Обоссалась! Обоссалась! — выла она, давясь от смеха.
Диана ощутила противную, холодеющую теплоту у себя под задницей и, опустив глаза, увидела свои мокрые лосины и подрагивающую на полу лужу.
— Заткнись, коза! — заорала над ухом Инга, прижимающая плечо Дианы к своей твёрдой груди. — Не видишь, ей плохо!
Диана конвульсивно всхлипнула, душок мочи заполз ей в нос, и тут же её вывернуло в неудержимом приступе рвоты. Ядовито-синяя струя била из неё толчками, как кровь, забрызгивая три пары пёстрых ног. «Киви, — мелькнуло в её обморочном мозгу. — Суки, чтоб вы все сдохли». К запахам грязной электрички и мочи присоединилась мерзкая вонь полупереваренного ликёра. Диана мотала взмокшими волосами между колен, Инга, похрюкивая, готовилась к ней присоединиться, а Криста, задрав ноги на сиденье, с перекошенным ртом вытирала сапог гигиенической прокладкой, когда в пустой вагон вошли двое бритоголовых парней лет шестнадцати. Размеренно простучав ботинками по проходу, они остановились возле закутка, где крючились три девчонки. Их лица выразили омерзение.
— Что, халявы, — процедил один, в черной клёпаной куртке и с набитыми кулаками. — Нажрались? Ща будете вылизывать. — И пнул Ингу в бок каблуком кожаного ботинка.
Инга повалилась на раскоряченную Диану, которая не удержалась, и они вместе упали на четвереньки, в лужу мочи и блевотины. Второй лысак молча схватил Кристу за воротник распахнутой куртки, свободной рукой наладившись на её выпирающую под тугим свитером грудь. Раздался хлопок. Лысый на мгновение застыл. Голова его залилась кровью. В руке Кристы качнулись нунчаки, слепленные из обрезков водопроводных труб, обтянутых черной резиной. Криста крутнула железку ещё раз, но лысый уже обрушился в проход. В ту же секунду первый боец перехватил её руку и нанёс зверский удар кулаком в лицо. Диана. Диана придумала и сделала все эти штучки: нунчаки, обтянутые резиновым шлангом, не милосердия ради обтянутые, а чтобы не звенели в карманах, и три блестящих, гладких шильца, удобно скользящих в подкладке курток, и удавочку из тончайшей стальной нити, и многое-многое другое, что ещё возникнет в своё время и на своём месте. Сейчас Диана-искусница, скользя руками в липком ликёре и пытаясь всосать воздух враз закупоренным аллергией носом, чувствовала, что над ней разверзлась чёрная безвоздушная дыра. Самое главное-то она пропустила. И слабо соображала. Но нутром, кислым от паршивого алкоголя, но поднятой кверху похолодевшей жопой она ощущала над собой не просто опасность — смерть. И потому шильце без всякого с её стороны участия само скользнуло ей в руку. Прямо перед её глазами оказался внушительный бугор, обтянутый ширинкой чёрных джинсов. Вот туда-то, почти не встретив сопротивления, и погрузилось шильце почти самостоятельно, при самом минимальном содействии с её стороны. По самую ручку. Бык взревел, бык пал на колени, зажимая шишковатыми лапами проколотую мошонку.
Дальше ей стало не интересно. Она отползла в угол и уронила лицо в колени. Ей всё ещё было очень плохо. Она не видела, как здоровенная Криста, которую даже и кувалдой вырубить было сложно, подняла нунчаки и разнесла подколотому бычку голову. Просто разнесла. На куски. Она слышала странные звуки: хруст и писк. Но лица не подняла, поэтому и не видела, как Инга втыкала шило любителю грудей сначала в оба глаза, потом в уши и под конец ударом через нижнюю челюсть и нёбо — в мозг. Хлопала полуотломанная дверь в тамбуре. Криста наклонилась над Дианой и тронула её за волосы:
— Ты как, сестричка? — На пол-лица у Кристы расползся багрово-синий кровоподтёк. Но её душил дурацкий смех. Она вообще любит посмеяться, наша малышка Криста, как мы ещё убедимся.
Диана перевела безучастный взгляд на трупы.
— Надо выкинуть их, — сказала она. К ней возвращалось осознание реалий окружающего мира. А в реальном окружающем мире, если ты кого-то убил, то надо скрывать следы. Кто же этого не знает? Нет трупа, нет и убийства.
Криста без разговоров схватила за шиворот своего, дырявого, как дуршлаг, кавалера и, оставляя на грязном полу широкую полосу крови, быстро поволокла к выходу. Инга и Диана с натугой потащили вслед то, что осталось от его приятеля. Следовало поторопиться. Пока, слава Богу, в вагонах никого не было, но близилась остановка. Каратиста Криста выкинула далеко и легко. А вот с его другом вышла неприятность — его уронили под колёса, и девки, высунувшие три встрёпанные головы в свежий ночной ветер, услышали явственно, как он чавкнул. Потом они пошли вдоль поезда, оставляя между собой и залитым кровью вагоном как можно больше пространства. Тук-тук. Тук-тук. Тук-тук. Просветление у Динки закончилось, и она снова начала угасать. Прямо на ходу. Тук-тук. Тук-тук. Тук-тук. Освещение было плохим и становилось всё хуже, пока совсем не погасло. Тонко-тонко звенит во мраке серебряный колокольчик…
Края тьмы тронул жёлтый, чуть подрагивающий свет, источник которого находился за пределами зрения. Пространство было тёплым, но внутри его застыла ледяная звезда. Руки ощутили чёрную на ощупь поверхность меха. Она лежала на спине, голая, кристалл льда, обтянутый теплой кожей.
— Выпей. — В темноте проплыла снежная борода, губ коснулся край бокала. Зиггерт. Она плюнула в бокал, слюна повисла на подбородке, жидкость плеснула на грудь.
— Это всего лишь вода с коньяком. — Дыры его глаз смотрели сверху на её белое тело, распятое на чёрной шкуре. Её рука дрогнула прикрыть лобок и снова упала вдоль бедра. Не стоит унижаться. Глупо стесняться этого существа, которое называет себя Александр Зиггерт.
«Я не знаю, как ты это сделал, но это только первый раунд. Я доберусь до тебя, тварь. Дай встать. Я попробую твою шкуру на прочность. Я не знаю, куда ты меня спрятал, но Криста-Инга знают, где я, они придут. Мы сдерём с тебя скальп, мы сделаем из тебя трофей. Я выпью твою душу, я буду испражняться тобой в самые нижние круги Ада. Мы разорвём твоё тело, твоя голова покатится, я сделаю из неё ночной горшок. Твои внутренности вывалятся, твоё сердце будет биться в грязи, облепленное мусором, пока я не раздавлю его ногой».
— Прекрати! Прекрати или я убью тебя. Ты великолепный экземпляр. Иеро. Таких, как ты, мало, может быть, вообще нет. Но если ты не прекратишь, я уничтожу вас всех. И я совсем не уверен, что ты сумеешь попасть в хорошее место, после того, как я сожгу твоё тело в газовой печи.
— Лучезарный, смотри — я страдаю, меня мучает злой колдун. Свет, радость моя, любимый! Меня унизили, меня раздавили. Солнце, Денница, Сын Зари. Я умираю! Смотри! Он высасывает мою жизнь. Накажи его! Дай мне силы отомстить, я хочу пить его кровь.
Перед ней возникло круглое инертное лицо с подслеповатыми глазками. Идиот. Вот на кого он был похож — на Бафомета. Под лицом располагалось маленькое, незначительное тельце, почти исчезающее в золотом сиянии.
— Кто тебя обидел, сестричка? — Лицо улыбалось мягкими губами. Здесь, в золотом сиянии, Идиот мог говорить, мог мыслить. Когда очень редко по каким-то неведомым причинам он поднимался сюда, то мог многое. Собственно, отсюда, из золотого сияния, он мог бы почти всё. Если бы захотел. Но он никогда ничего не хотел. Ему было довольно сидеть в психушке и сосать шоколадную конфету, подаренную Дианой. И ещё — чтоб не били.
— Зиггерт мучает меня, — сказала Диана.
Лицо приподняло несуществующие брови, чуть
колеблясь, чуть покачиваясь, как водоросль в теплой воде.
— Кто это?
— Не знаю. — Так отвечать было нельзя. Идиот был возникающим богом в золотом пространстве. Но даже здесь ему надо было всё объяснять. — Злой, — сказала Диана. — Плохой. Делает больно.
Лицо надуло толстые губы.
— Уйди от него. — Идиот не умел думать в категориях насилия. Но мог легко убивать. Он был Любовь. Такая Любовь, как Солнце. Поэтому при контакте с ним требовалась великая осторожность.
— Я больна, — осторожно сказала Диана. — Я ослабела. Мне плохо. Хочу домой.
— О! — толстые губы приоткрылись. — Можно я поцелую тебя?
— Да.
Лицо приблизилось. Стало очень жарко. Потом мелькнуло ощущение, будто собака лизнула внутри головы. Заметно посветлело. Проступили стены полированного багрового кирпича. Диана мельком осмотрелась. Это было просторное пустое помещение, без окон, видимо, цокольный этаж довольно большого дома. Вверх вела пологая каменная лестница, освещённая трёхсвечником с нижней ступени. Её одежда и белье комком белели в ногах широкой кушетки, покрытой чёрным мехом. Она мгновенно оделась и взлетела вверх по лестнице. Прямо перед ней был небольшой тёмный холл. За ним — полуоткрытая застеклённая дверь. Яркий месяц бросал сквозь неё на паркет решётчатую тень. Она вышла под открытое небо. Тени высоких облаков скользили по бетонной дорожке, ведущей к ограде из железных пик с золочёными навершиями в виде лилий. На бетоне неподвижно лежала пара угольно-чёрных доберманов. Их глаза сияли в лунном свете.
Диана прошла несколько шагов к воротам и обернулась. Это не был дом Зиггерта, во всяком случае, не его загородный дом. Приземистое здание напоминало то ли мавзолей, то ли дорогой офис. Месяц отражался в полированном розовом и сером граните. Из ступенчатого гранитного куба не исходило ни единой нити света. Без тени сомнения Диана знала, что дом пуст. Не обращая внимания на собак, она вышла сквозь незапертые ворота на улицу. Улица была безлюдна, слабо освещена. Недалеко, однако, присутствовали шум и гало большого города. Диана впервые подумала, что золотой свет, возможно, и не её дом, а только привал на пути к дому…
Диночке было семь лет, Инге одиннадцать, а Кристе девять. Они сидели в одичавшем и загаженном парке недалеко от больницы. У них была большая бутылка «Фанты» и маленькая бутылочка одеколона «Терновник». Инга — Премудрая — научила делать коктейль «Джунгли»: на палец «Тернушки», на три пальца «Фанты» и — залпом. Они уже сделали три раза по три. Было хорошо. В солнечном воздухе осени скользили прозрачные паутинки и золотые листья. Диночке понадобилось пописать. Она зашла за сломанную лавку, в кусты, и тут заметила, что за ней подглядывает бродячий мальчишка, её примерно возраста. Беспризорник прицепился к ним ещё возле киоска, где они покупали «Фанту» и жвачку. Потом ходил кругами, выглядывая то из-за дерева, то из-за куста, пока Криста не отогнала его камнем. Однако не ушёл, как оказалось. Диночке стало смешно и любопытно. Диночка смотрела на мир сквозь цветные пятна «Джунглей», ей было весело, ей хотелось играть. Она намеренно замедленно стянула свои полосатые «бермуды» вместе с трусиками и присела, подняв к небу задумчивый, якобы ничего не замечающий взгляд. Когда золотистая струйка иссякла, коротко отшелестев по опавшим листьям, она так же замедленно поднялась, оттопыривая белую попу, и неспешно вернула на место своё снаряжение. Рассмотрел? Представление оставило в её теле некое волнение, некую турбулентность, совсем не неприятную. Однако, вернувшись к подругам, она, сама не зная почему, пожаловалась, обиженно надувая губки:
— А тот ссыкун малолетний сейчас за мной подглядывал!
— Что-о-о-о? — заорала Криста, стискивая кулаки.
У Инги хищно раздулись ноздри. Она с размаху отбила горлышко пивной бутылки о случайно сохранившийся кусок асфальта. Диночка в общем-то не хотела ничего плохого. И всё же где-то в глубине своей маленькой, чистой как хрусталик души, вмещающей всю бездну зла, она знала, она предчувствовала реакцию своих не совсем обычных подружек. В сердечке её проклюнулся росток жуткого любопытства.
Инга и Криста, сорвавшись с места, мгновенно, как пара курцхаров, нашли затаившегося в кустах мальчишку. Он не успел даже поднять рук. Слаженными ударами кулаков, локтей и колен они сбили его с ног и застыли, тяжело дыша и подрагивая мускулами. Стало неинтересно. Ссыкун потерял сознание. Инга шмякнула в землю рядом с его головой непонадобившийся осколок стекла. Они посмотрели друг на друга, потом на Диану.
— Ну и грязный же он, — сказала Диана и сморщила нос.
— Точно, — поддержала Криста, — как свинья.
— Как хряк, — уточнила Инга.
Они постояли некоторое время молча, не зная, что делать дальше, но и не желая уходить. Это тело, распростёртое на земле, притягивало их, как магнит, как запах шоколада изо рта богатой девочки.
— Глаза продерёт, — сказала Криста с презрением, — и снова будет подглядывать.
— Обязательно будет, — согласилась Диана.
Они опять помолчали.
— Давайте его привяжем, — сказала Инга, пряча блеск глаз. — Пусть посидит на верёвке, как собака.
— Где? Здесь? — оживилась Криста.
— В развалине, — предложила Диана. — Будем носить ему хлеб и кормить.
— А он будет гавкать! — заржала Криста.
— Правильно, в развалине, — рассудительно поддержала Инга. — Здесь его кто-нибудь найдет и отвяжет.
«Развалиной» они называли старое четырёхэтажное здание, расположенное на границе парка, недалеко от психбольницы. Оно почти разрушилось, но было ещё вполне пригодно для всяких забавных игр, требующих уединения и сосредоточенности. Когда они поволокли мальчишку к месту экзекуции, распялив за конечности в не по-детски сильных руках, он пришёл в себя и захныкал. Тогда они бросили его на землю и пинками заставили двигаться на собственных ногах. И он пошёл. Сам. Диане это послужило уроком, сестричкам — поводом для веселья. По пути они наткнулись на парочку, и хотя беспризорник захныкал громче, дама, которая уже поднимала юбку, и кавалер, занятый её трусами, призыв о помощи проигнорировали. Уже в периметре полуразвалившихся стен бродяжка вдруг упёрся, не желая спускаться в подвал. И тогда Инга с Кристой, теперь уже спокойно и с наслаждением, а Диана — без, во второй раз избили его. До жертвы, наконец, дошло, что дела совсем плохи, и она начала орать. Но здесь он мог орать сколько угодно.
В подвале они нашли проволоку и прикрутили мальчишку за поднятые руки к железной петле, торчащей из плиты перекрытия. Все четверо тяжело дышали, поднятая ногами подвальная пыль столбами повисла в солнечных проломах и трещинах. Они уже знали, они уже чувствовали, им не требовался дополнительный обмен мнениями. Инга, сопя, стянула с мальчишки грязные спортивные штаны. Трусов на нём не было. Напряжённо, с полуоткрытыми ртами они рассматривали бледный отросток с синеватыми жилками и сморщенную мошонку, похожую на грецкий орех. Диана с любопытством осмотрела его задницу и нашла, что она хоть и грязная, но, в общем, такая же, как и у неё.
— Ну что, — от хриплого голоса Инги кожа на втянутом животе подвешенного мальчишки вздрогнула, — будешь ещё подглядывать?
Ответа не было, да и не требовалось. Бродяжка тупо смотрел на неё плавающими в грязных слезах глазами, из его носа сочилась кровь и сопли.
— На, смотри, пока шары не вылезут! — Неожиданно для всех Инга резко стянула до колен свои тигровые лосины вместе с не очень свежим бельём. Вполне уже приличные волосы на её лобке начали медленно расправляться.
— Не будет у него стоять, — вдруг озабоченно сказала Криста. — Надо было меньше бить.
Диану начал колотить истеричный смех. Она смеялась, смеялась и смеялась и не могла остановиться. Жуткий комизм происходящего, которое она понимала только частично, минуя сознание, касался её нервов непосредственно, производя подобие физической щекотки. Вслед за ней заржала и Криста. Она, однако, веселиться была не настроена. Инга обеими руками настраивала себя нешуточно, уперев остановившийся взгляд в пах повешенного мальчишки. Завороженная её ритмичными движениями, горячей тьмой, пульсирующей в её глазах, Диана прекратила смех, обошла растянутое на проволоке тело и взглянула туда, куда прилип Ингин взгляд. Ничего нового, кроме жалких и уродливых довесков, покрытых цыплячьим пухом и ничего, кроме недоумённого и брезгливого любопытства, не вызывающих, она не увидела.
Она не знала слова «эстетика», но гладкие бёдра Инги и её выпуклый лобок с чёткой границей волос нравились ей неизмеримо больше. Верная Криста, как оказалось, имела другую точку зрения на предмет. Рассмотрев его со своей точки зрения и будучи менее склонной к фетишизму, она взяла дело в свою большую руку и сжала так, что мальчик пискнул и засучил ногами. Инга тем временем начала хрипло постанывать, её пальцы быстрее и быстрее теребили клитор, мяли и выворачивали нежные лепестки внутренних губ. Глядя на неё, Криста, не прекращая мастурбировать повизгивающее тело, спустила шорты с трусами и засунула палец себе во влагалище. Конечная мерзостность этого действа, вонь голого мальчишки шокировали тонкую душу Дианы. Не то чтобы она раньше не видела, как девочки ласкают себя. Видела и сама мастурбировала вместе с ними. Но присутствие этого синего куска мяса на проволоке, который был предложен ею в качестве игрушки, пустячного развлечения и вдруг превратился в центр интенсивного внимания её сестричек, ломало всё. Акт единения, нежности и блаженства превращался в какую-то мразь. Если бы Диночка знала такие слова, она могла бы сказать, что ситуация вышла из-под контроля. Диночка не знала таких слов, ей было семь лет, но и молча страдать она тоже не умела. Следовало что-то предпринять.
Она осмотрелась вокруг — и ничего не увидела. Потом поняла: слёзы застилают глаза. Вытерла слёзы. Осмотрелась ещё раз. Ага, вот. В пыли лежал тонкий кусок ржавой арматуры. Она крепко стиснула его в кулачках, ощущая нежной кожей ладоней ребристую поверхность, подошла к мальчику сзади и изо всех сил воткнула обрезок железа ему в задний проход. Дикий вопль жертвы почти слился с хриплым вскриком кончившей Инги. Криста тоже заорала — за компанию. Никто из них, сосредоточенных на собственных ощущениях, сразу не понял, в чём дело. Потом хлынула чёрная кровь. Тощее тело корчилось, раскачивалось, выписывало немыслимые восьмёрки на проволоке, а вой всё тёк и тёк из покрытого розовой пеной рта.
Побелевшая Инга включилась первой и начала лихорадочно натягивать трусы, когда Криста с дурной ухмылкой ещё пыталась удержать конвульсирующее тело за яйца. Диана с бешено бьющимся сердцем попыталась выдернуть стержень, чтобы добить мальчишку и прекратить этот выматывающий душу вой. Но руки скользили по крови, стержень застрял где-то в костях таза, или, может быть, его зажали намертво сократившиеся мышцы. На несколько замороженных секунд они втроём застыли с открытыми ртами вокруг агонизирующего тела, от которого веером летела кровь, парализованные смертным воплем и страхом. Потом то ли проволока, то ли петля не выдержали бешеных рывков, тело обрушилось на пол и покатилось в пыли, круша выступающими рёбрами мелкий щебень. Но крик не прекратился, он стал ещё пронзительнее, перешёл в визг. Инга схватила кирпич и ударила мальчишку по голове. Он захлебнулся и замолк, однако продолжал сучить ногами и глубоко, как-то очень равномерно вздыхать, как будто засыпал. Тогда они начали собирать кирпичи и бросать ему в голову, пока от головы не осталось кровавое месиво с выкаченным голубым глазом.
Постепенно они успокоились и продолжали долбать уже мёртвое тело медленно, так, по инерции. Потом заметили, что Криста с перепугу не натянула шорты, а просто сбросила их, чтобы не мешали, вместе с трусами и теперь светила голым задом, а ноги её были забрызганы кровью по самую шмоньку. И тогда они начали ржать. О, как они ржали! Никому и в голову не пришло спросить, зачем Диана сделала то, что она сделала. Да она и сама забыла. А про беспризорника, заваленного в подвале обломками кирпичей, никто никогда и не вспомнил…
— Атаковать. Бить, бить, бить из разных точек, окружать его паутиной траекторий. Услышать, унюхать, учуять его сердце — туда воткнуть жало. — Наездница маниакально кружила по студии, перебрасывая из руки в руку посверкивающий атам. Голая, ибо нагота была её бронёй и жертвой Богу. Красные блики электро-факела скользили по её блестящим мускулам. Она метнула кинжал через всю комнату и воткнула его в лоб деревянной дриаде, даже не заметив этого. — Он человек. Здесь нет никого, кроме людей. Он прыгает по сферам, как кот по мусорным бакам, он отшвырнул Ужас Ночи, как приставучую шлюху, но он человек. — Она резко остановилась перед зеркалом. Злобно ткнула себя кулаком в твёрдую грудь. — Я не могу ходить за пределы золотого света.
— Значит, пришла пора ломать пределы, — сказал кто-то в ухо. — Пора из золота ковать сталь. Иначе он вышвырнет тебя за пределы пределов. В такое место, где твой Ужас Ночи — просто бледная ночная моль.
Наездница замерла, вглядываясь в серебряную тьму своих глаз. Тонко-тонко звенел колокольчик.
— Ему нет до тебя дела. Просто сила сметает слабость и течёт своим путём. Таковы правила игры. А ненависть — пища червей. Ты приняла правила игры. Сражайся. Не стой на дороге. Ты сделала выбор. Ты ушла с дороги людей и вышла на дорогу богов. Принимай последствия. — Нежный, бесполый голос умолк, но Наездница вслушивалась, вчувствовалась, взывала. А взывающего — услышат. — Сражайся или иди в Ад. — Голос возник у неё в голове или пришёл с неба или родился в зеркале, какая разница? Жрица ЖЕЛАЛА. А Желанию, вскормленному Силой, даже боги не смеют сказать «нет». — Ты не можешь убежать в смерть. Смерть не имеет самостоятельного существования, она не конец и не начало, а часть процесса. Ты не можешь уклониться, а потому — сражайся! Восходи! Восходи!
Голос стал просто звоном в ушах. Жрица опустилась на колени и упёрлась лбом в пол. Инерция всей Вселенной давила её, плющила о свинцовую плиту Реальности. Она задыхалась, между ней и абсолютно внечеловеческой реальностью Силы больше не было посредников. В её спрессованном в алмаз сознании вспыхнула искра. Электрический удар подбросил её тело вверх, перевернул в воздухе и, как гигантскую жабу, шмякнул об пол. Ноги конвульсивно вытянулись, глаза закатились, на губах вспузырилась пена. Это плата за Силу.
Далеко-далеко от бессветного логова, где змея сбрасывала кожу, Криста отшвырнула своего временного любовника, которым пользовалась в качестве дилдо. Парень открыл было рот, чтобы вякнуть, но, увидев лицо Кристы, выпустил воздух из бочкообразной груди и спрятал глаза.
Далеко от Кристы, Инга резко села в своей постели, напряжённо уставившись в темноту. И вдруг из её влагалища потоком хлынула комковатая менструальная кровь.
Бафомет стоял в подземном святилище, воздев кулаки к каменному небу. На его полных губах играли алые блики свечей.
В Боснии шелестела человеческая кожа, сдираемая с живых тел.
В хорошо освещённом кабинете некто, называющий себя Президентом, захлопнул Библию и, поиграв золотым пером, подписал приказ о начале бомбардировок. Бог не любит морковку. В Бога мы веруем.
В ванной обезумевшая от гнева женщина избивала дочь.
И в каждом городе, в каждом доме, в каждой точке пространства этого проклятого места, где царство Антихриста никогда не заканчивалось, с биллионов зелёных банкнот за действом наблюдал оккультный Глаз в Треугольнике.
Над страшной сферой, рваной дырой в пространстве, где сумасшедшие демоны боролись за право мучить друг друга, восходила Луна…
Диана с интересом осматривала стерильно-чистую лабораторию, в то время как Зиггерт давал пояснения:
— Это фактически место сборки, конвейер. Мы мало что производим с нуля и под ключ, так сказать. Здесь мы в основном соединяем ингредиенты. Или фасуем. Каолин, например. — Зиггерт поправил лацкан белоснежного халата. — Но у меня есть всё для синтеза. — Они подошли к стеклянной клетке, в которой бесшумно перемещались укутанные в белое фигуры. — Хотя основным бизнесом всё же остаётся чистая спекуляция. Купил там, где чисто и светло. Например, в Швейцарии, продал там, где кровь и грязь. Например, здесь. Грязные деньги оборачиваем в чистую прибыль, возвращаем в чистое место, в ту же Швейцарию, например.
— В чистый «Сандоз», например? — полюбопытствовала Диана.
Зиггерт остро взглянул на неё через цейссовские очки. Усмехнулся.
— В нашем с вами отечестве, — сказал он медленно, подбирая слова, — благодаря очень специфической агрокультуре сырьё, которое «Сандоз» покупает за золото, стоит дешевле мусора. То, чем славен «Сандоз», я мог бы производить тоннами, как удобрение.
— Ну и… — вопросительно приподняла брови Диана.
— Нет спроса, — коротко ответил Зиггерт и жестом пригласил её в кабинет.
Кабинет был невелик, стерилен, оснащён функционально, лишён окон и освещён почти дневным светом светового потолка. Зиггерт предложил Диане кресло, а сам занялся сложным хромированным приспособлением, которое оказалось кофеваркой. Диана чувствовала себя вполне комфортно. Чем бы ни был давешний эксцесс — экстазом или эпилептическим припадком, но вернулась она очищенной от жира неконтролируемых эмоций. Странно было, что Зиггерт мог приводить её в бешенство. Новое отпущение власти и силы казалось привычным как здоровье кажется привычным забывшему болезнь. Зиггерт, колдующий у кофеварки, не перестал быть опасным, как бритва, и запредельным, как свет звёзд. Ну и что? Факт его бытия вызывал холодное любопытство, не более.
— Это мокко. — Зиггерт поместил в ладонь Дианы крохотную, чуть более напёрстка, фарфоровую чашечку. — Из Марокко. Пить не более двух напёрстков. С интервалом 25-30 минут. Содержание кофеина — 9-7%.
Диана поднесла напиток к губам. Чёрное зеркальце в белом колечке обожжённого каолина дрогнуло, открываясь, как глаз змеи. В горьком аромате было нечто древнее, как геологическая эпоха.
— Пейте в два-три глотка, — посоветовал Зиггерт, — потом закуривайте, если сердце крепкое. — Он выщелкнул из пачки простенький «Кэмел» без фильтра. — Лучшая приправа.
Первый же глоток волшебно обострил чувства, сделал сознание кристально-ясным. О, дух! Сколь много ты зависишь от химических процессов внутри тела. Голубые струйки дыма потянулись к рёбрам кондиционера.
— У нас проблема, — сказал Зиггерт, сосредоточенно глядя в потолок.
— Потом твои проблемы. — Диана осторожно клацнула донцем чашки о полированную столешницу. — Где Бафомет?
— В моём доме. — Зиггерт выглядел несколько удивлённым.
— Ладно, продолжай. — Диана зажгла очередную сигарету.
— Возникла реальная угроза бизнесу. — Зиггерт вновь сосредоточился на эллипсах дыма, косо уплывающих в потолок. — Некая группа планирует реализацию аналогичного товара. Но дешевле и больше. Я имею в виду не цацки, — он неопределенно шевельнул рукой, — я имею в виду медикаменты.
— Я при чем? — спросила Диана.
— Если мне придётся свернуть базу, — терпеливо пояснил Зиггерт, — то ты потратишь ещё много лет на изготовление игрушек для дураков. Это понятно?
— Да, — кивнула Диана, — продолжай.
— Всё то, — продолжил Зиггерт, — что я покупаю, например, в Швейцарии, делают здесь. — Он ткнул пальцем в полированную поверхность стола. — Без всякой рекламы. Используя краденые или упрощённые технологии. И чужие фирменные знаки. Аспирин, например, можно получать как побочный продукт технологических циклов, не имеющих ничего общего с фармацевтикой. И всё это без всяких затрат на лицензии и налоги. И в полной безопасности. Потому что делает это государство. — Он развёл руками: — Такое уж это государство. С тем, кто имеет доступ к этой кормушке хотя бы в качестве таракана, невозможно конкурировать. Теперь ты поняла?
— Нет, — ответила Диана. — Как ты собираешься свалить людей, за которыми стоит вся машина?
— За ними не стоит вся машина, — всё так же терпеливо пояснил Зиггерт, — в качестве персоналий они не имеют никакого значения. Просто реализаторы, рабочий орган, не те, так другие.
— Тем более не понимаю, — сказала Диана.
— Другие — это я, — ответил Зиггерт. — Здесь больше не к кому обратиться. Если наши тараканы сходят с круга, их боссы приходят ко мне. «Чтобы шлепнуть», — подумала Диана.
— Но это всё ерунда, мелочь. — Секунду назад выглядевший заинтересованным Зиггерт вдруг сделал изящной кистью легкомысленный жест и откинулся на спинку кресла. Делец исчез. Из его глаз на Диану глянуло то, что воистину жило в этом теле. — Нужна жертва. — Голос существа был нейтральным. Ни спокойным, ни холодным. Никаким. — В фундамент здания, которое я строю. Здесь. Должна быть залита кровь. Четыре — число смерти. Их четверо. Ты сделаешь жертвоприношение. Ты.
Даже такое хитрое животное, как человек, имеет повадки. Привычки, распорядки. Чем жирнее животное, тем тяжелей ему противостоять инерции. Дичь была жирной, может, и не дичь вовсе, а скот. Она приехала целым выводком во вздутом, жирно блестящем «мерседесе». Как всегда. Вовремя, по распорядку. Выводок выбрался из машины и гуськом, гогоча, направился в знакомое теплое место — сауну. Все ходят в сауну. Диана дала им время освободиться от костюмов, бумажников и сотовых телефонов. После чего подошла к стальной двери, врезанной в панель полированного гранита, и нажала кнопку.
Охранник, он же банщик, он же стюард, недовольно поднял голову от порножурнала. В этой маленькой, очень приватной баньке было всего три отдельных номера. Все три закуплены на всю ночь, занят один. Банщик очень надеялся, что хотя бы один клиент не придёт и можно будет воспользоваться заранее оплаченными деликатесами из холодильника.
Ругнувшись, охранник пересёк небольшой холл и распахнул дверь. Сквозняк моментально выдул образы порно-красавиц из его кроличьего мозга. В дверном проёме на миг, как молния, застыла стройная черноволосая девка в голубой норковой шубе и бриллиантовых серьгах. Глядя в пространство поверх левого плеча охранника, она стремительно шагнула внутрь, и его тушу снесло в сторону ветром. Выглянув наружу и никого там больше не увидев, банщик запер дверь на мощный засов. Девка молча наблюдала за ним, оперевшись на конторку рукой, затянутой в чёрную перчатку. Свет бра преломлялся в её бриллиантах и холодных серых глазах. Охранник приблизился, на ходу сделав со своим лицом нечто, отчего оно стало вопросительным и одновременно подобострастным. В той мере, в которой на это способна маска австралопитека. Посетительница вдруг улыбнулась.
— Хай! — сказала она.
Шерсть на мохнатом сердце охранника зашевелилась от теплоты её французского дыхания. Он едва не заржал от неконтролируемой радости.
— Вот чек. — Она поднесла к его сплюснутому носу глянцевый листок с цифрой 3, и он чуть не лизнул ей пальцы, булькнув спинно-мозговой жидкостью.
Человек этот был угоден Господу. Он не узнал ни старости, ни болезни, ни боли. Возможно, в прошлой жизни он был собакой. Поэтому умер счастливым от руки прекрасной женщины, когда шило, которого он не увидел, мгновенно остановило его сердце. Дух его наверняка веселился, глядя, как тело, не коснувшись ковра, было подхвачено великолепным плечом Дианы и перенесено в № 3, при жизни женщины вряд ли носили его на руках.
Освободившись от туши охранника и завладев ключом от № 2 в качестве запасного варианта, Диана сняла с себя всю одежду и обмотала бёдра полотенцем. Затем раскрыла вместительную сумку чёрной аллигаторовой кожи, где рядом со страховочным «Арминусом», заряженным восемью острыми злыми пульками, ждала своего часа бутылка коньяка, заряженная, помимо всего прочего, пробкой из коры хорошего испанского пробочного дуба. И дождалась. Капризно держа бутылку у плеча в полусогнутой руке, Диана встала перед глазком, через который желающий мог осмотреть её крепкую грудь, и постучала в дверь № 2. Открыли не сразу. Видимо, все-таки рассматривали. Но когда открыли, то открыли с радостью. На пороге стоял седоватый господин, голый, и вовсю скалился фарфоровыми зубами. Взгляд его черных глаз, не будучи в состоянии удержаться в верхней части лица Дианы, сполз сначала на её губы, потом, как слюна, скатился на грудь.
— Вот. — Диана беспомощно качнула бутылкой. — Забыла штопор. И у банщика нет.
— Вы одна? — Черноглазый господин с чмоканьем отлепил взгляд от её сосков и озабоченно метнул его по коридору, как шар в кегельбане.
— Д-а-а, — обиженно протянула Диана. — Подружки ещё не пришли, а мне выпить хочется. И штопора нет.
— Н-у-у, какие проблемы? — воскликнул седоватый господин, с облегчением возвращая взгляд на прежнее место и делая суетливые движения руками на уровне паха, то ли приглашая войти, то ли наладившись онанировать.
В это время за его спиной возник крепкий белобрысый парень лет тридцати. Этот сразу попытался задрать взглядом полотенце, которым были прикрыты бёдра Дианы, а когда не получилось, посмотрел ей в глаза. Чего делать не стоило. К двери, словно притянутый запахом самки, подтянулся, принюхиваясь, остаток выводка: очень жирный, белотелый джентльмен с крохотным пенисом и в очках на носу в паре с тощей линялой особью, о которой и сказать- то было нечего. Просто экземпляр. Бизнесмены ещё не успели реализовать помывку налом, а успели только вчерне сбросить тряпки и форсмажорно подогреть кислую кровь рюмкой виски. Поэтому тела, столпившиеся в предбаннике, воняли потом, французской косметикой и маскулинными выделениями. Глаза Дианы сузились — выводок заслуживал кары уже за этот запах. Белоснежка растерялась под взглядами этих сильных и грозных мужчин. Губы её приоткрылись, коленки мило сдвинулись, а рука с кровавыми ногтями рефлекторно легла на грудь.
— Ну, проходите, проходите, — засуетился седоватый господин, беря на себя инициативу и походя помечая территорию. — Сейчас всё организуем. Девушка хочет выпить, — пояснял он группе, помещая руку на плечо Диане и вовлекая её в предбанник, — а бутылку открыть нечем. Надо помочь…
Штопора у них тоже не оказалось. И пока выводок галдел, размахивая руками и зажимая добычу в угол дивана, белобрысый варварски расковыривал пробку вилкой. Расковырял и, марая зеленое горло кровью из проткнутого пальца, поставил тяжёлую бутылку на стол. Жирный приблизил к ней нос. Поправил очки.
— Это что, серьезно? — щелкнул он пальцем по этикетке.
— Что? — наивно спросила Белоснежка.
— Мартель 78-го года. — Жирный сглотнул слюну.
— Ну-у, я не знаю, — растерянно протянула Диана. — Наверное, да.
Господа взволнованно потянули лапы к бутылке, каждому хотелось убедиться лично.
— Где вы её взяли? — спросил седоватый джентльмен, первым хватая сосуд за горло. — Выглядит как настоящая, — добавил он.
— Подарок, — не солгала Диана, бросая тень ресниц на нежнейший румянец щёк. — Ну что вы на нее смотрите, давайте попробуем.
Возражений не последовало. Попробовали. Погрев, понюхав и закатив глаза, как положено.
Диана, едва коснувшись божественного напитка губами, с отвращением скривилась и отставила рюмку в сторону:
— Фу, гадость. Клопами пахнет. — Именно эти слова и должны были быть произнесены. Именно эти слова — шаблон, гладко и без запинки вошли в ячейки примитивного мозга бизнесменов.
Бизнесмены покровительственно заржали — ну что с дуры взять?
— Так и должен пахнуть настоящий «Мартель», — уверенно объяснил ей седоватый господин, непринужденно наливая ещё по одной.
Диана не пила, а никто и не настаивал. Снова погрели, понюхали, выпили. И закатили глаза. Как положено. Всё в этом напитке было настоящим. И очень качественным. Включая специфический ингредиент, созданный в лаборатории герра доктора Зиггерта.
Во внезапно повисшей тишине стилистика Иеронима Босха отразилась в голых пластилиновых телах, облитых люминесцентным светом. Пока ещё смутно. Несколько портило картину зебровое полотенце с надписью «АФРИКА», которым белобрысый крепыш, единственный, нашёл уместным прикрыть гениталии. Пора начинать второй акт. Диана выскользнула из-за стола, прихватив свою рюмку и бутылку. Рюмку сполоснула и поставила в открытый сервант, коньяк вылила в раковину и смыла водой. Затем, унося пустую бутылку, покинула ненадолго № 2 и вошла в № 3. Здесь всё было по-прежнему. Охранник спокойно лежал на диване, обратив к потолку умиротворённое лицо. Предстоящее действо его никак не касалось. Четыре — число смерти. Диана извлекла из сумки небольшой, но увесистый полиэтиленовый пакет, на его место поместила бутылку и, сбросив мешающее полотенце, вернулась к своим поскромневшим друзьям. Впрочем, она не задержалась в трапезной и, легко подхватив одно из пластиковых кресел сгибом локтя, сразу прошла в сводчатое помещение, где был расположен бассейн.
Здесь она достала из пакета миниатюрный баллон, села, пренебрегая креслом, на прохладный кафельный пол в позу «лотос» и обработала аэрозолем поверхности ладоней и стоп. Жидкость мгновенно улетучилась, оставив в воздухе едва уловимый запах эфира и намертво закупорив кожные папилляры. Наездница бросила в рот капсулу феназина и встала, потягиваясь. Глубоко и равномерно дыша, прошла вокруг бассейна, оценивая размеры помещения. Всё как и должно быть. Начинаем. Она достала из пакета небольшую электродрель и нанесла краткий визит отдыхающим коммерсантам, после чего, воткнув штекер в заранее отмеченную розетку, разматывая длинный шнур, вернулась в помещение с бассейном. Извлекла из пакета массивный четырехдюймовый винт с кольцом на тупом конце, зажала его в патрон. Встала на придвинутое к стене кресло и, отмерив двести сантиметров от пола, быстро вогнала заостренный винт меж кафельных плиток. Закрепила такой же винт в противоположной стене на том же уровне. Затем достала пятиметровый стальной тросик и туго растянула его между стенами на двух карабинах. По длине троса, на равных расстояниях, поблескивали четыре хромированных кольца.
Дыша полной грудью, чувствуя, как отвердевают соски, а тело становится легким от предчувствия радости, Наездница вошла в комнату, где ждали её четыре жертвенных барана.
Юмор — дешёвое средство защиты от ужаса жизни. Теперь юмора не будет. Теперь будет кошмар — подлинный ритуал жертвоприношения, практикуемый в ОРДО.
Жрица быстро перенесла животных в помещение с бассейном, ставшее теперь Храмом. Она двигалась равномерным шагом, монотонно напевая, и носила тела так, как носят баранов, то есть на плечах, удерживая левой рукой за правую руку и правой рукой за правую ногу. Во время переноски одно из тел, тело Жирного, испустило ей на правую лопатку струю жидкой спермы. Причина, по которой это произошло, была таинственной. Возможно, та же, по которой испускает сперму тело повешенного.
Жрица усадила всех четверых на пол, напротив натянутого троса, оперев спинами о стену. Потом открыла глаза тем из них, у кого веки рефлекторно опустились. Она отметила, что у Седого по лицу потекли слёзы. Видимо, из всей группы он был наиболее тонко организован и смог понять или прочувствовать, что здесь должно произойти. С него она и решила начать. Она достала из пакета плотный кожаный мешочек и из него, как из ножен, извлекла четыре сложенных стопкой лёгких и чрезвычайно острых крюка, по форме напоминающих рыболовные. К каждому крюку был прикреплён короткий стальной поводок, заканчивающийся карабином. Она медленно прошла вдоль троса, закрепляя крюки на кольцах. Вся снасть, поблёскивающая хромом, выглядела хищно-красивой. Больно становилось от одного взгляда на острые жала крюков. У Жрицы затрепетали ноздри. Она с наслаждением прокусила губу и втянула в себя кровь. Боль. Ключ к могуществу. Тяжело дыша, с чёрными глазами, она повернулась к жертвам. Они должны были видеть. И они увидели. Они не могли двигаться, но видеть и чувствовать могли. Их зрачки дрожали. В воздухе начал распространяться запах страха.
Запах страха — это не риторическая фигура, а вполне реальная вещь. Когда живое существо, млекопитающее, испытывает страх, настоящий страх, оно начинает пахнуть. Запах этот — отвратительный или восхитительный, смотря откуда посмотреть. С какой точки зрения.
Диана сняла первый крюк и приблизилась к Седому. У того начали закатываться глаза (как ни был силён парализатор, но сквозь него из горла жертвы вырвался писк). Ничего, Диане это было знакомо — боль вернёт его к жизни. Она раскрыла ему рот и, придерживая за челюсть, осторожно ввела острие крюка в мягкое место под подбородком. С легчайшим скрипом, который могло уловить только очень опытное ухо, жало проткнуло кожу и вышло точно под дрожащим языком. Диана быстро перехватила Седого под мышки, потом под попу, подняла на руки, как ребёнка, и, переместив к тросу, накинула карабин поводка на кольцо, Потом медленно опустила тело. Челюсть тихо щёлкнула, выходя из суставов, что случалось иногда, и тело повисло в паре дюймов от пола.
Затем Диана совершила серию плавных, но точных движений, которые со стороны выглядели как танец. Бог, наблюдающий за ней, несомненно, наслаждался. Бесшумно вращаясь вокруг своей оси, она приблизилась к мешку с ритуальными предметами и склонилась над ним, широко расставив ноги, но не сгибая колен. Преклонять колена в ходе ритуала строго воспрещалось. Выдернула из мешка маленькое кривое лезвие на длинной ручке. Вращаясь, приблизилась к подвешенному телу со стороны спины.
И единым лёгким движением, не отрывая лезвия от кожи, словно рисуя пером, произвела двойной клинообразный надрез с левой стороны позвоночника. Её кисть не замедлила движения ни в единой точке — от двадцать первого позвонка вверх до седьмого и вниз, рисуя идеальный острый клин, направленный остриём в затылок жертвы. Она осторожно надорвала узкую полоску кожи в верхней части клина и начала медленно наматывать на круглую ручку ножа, одновременно смещая её вдоль спины вниз. Этот способ позволял равномерно распределять натяжение, не давая тонкой коже порваться. Узкий ремешок с тихим треском отделялся от тела, и на обнажённой жировой клетчатке, как пот, выступали крохотные бусинки крови. Не удержавшись, Диана слизнула их языком. Бёдра её дрогнули. Первый лепесток был самым трудным, стоило больших усилий не оргазмировать. Она скатала ремень и, выдернув рукоять из середины скользкого мотка кожи, позволила ему, сохранившему связь с телом на уровне поясницы, свободно повиснуть, касаясь острым концом подколенной выемки.
Диана нежно тронула плечо Седого, облитое холодным потом, и развернула его запрокинутым лицом к себе. Прижалась щекой к его груди, покрытой седым пухом. Бой его сердца оглушил ее, ударил по нервам, как молоточек рояля по натянутым струнам. Ей захотелось пуститься вскачь, дико выписывая круги задом и терзая себе груди. Но она сдержалась. И сделала молниеносный надрез от середины тела, которая приходится на 2 цуня ниже пупа, до горловой выемки, рисуя второй клин. Пробив парализатор, тело дёрнула судорога, когда жрица начала сдирать кожу. Второй ремень повис между ног, розовым языком слизнув гениталии. Лицо Седого начало быстро наливаться желтизной, а шея стала багрово-синей. Это был плохой признак. Следовало торопиться. Двигаясь по кругу, Жрица увеличила темп, не позволяя себе эмоций и быстро сдирая клинья кожи: с правого бока — от подмышечной впадины до верхней части тазовой кости, затем — справа от позвоночника, с левого бока. И с левой части груди — от ключицы, через сосок к левой, дрогнувшей, паховой складке. Она заторопилась и стала несколько небрежной — кровь летела теперь крупными каплями. Но не успела. Она потеряла его, снимая последний, седьмой ремень. И когда, закончив, она крутнула тело так, что алые полоски кожи поднялись, рисуя в воздухе семилепестковый цветок, Седой уже ушёл. Не слишком хорошо. Но сердцу не прикажешь.
Теперь она подошла к троим мужчинам, манекенно сидящим в ряд вдоль стены, вытянув пластилиновые ноги и ожидая своей очереди на заклание.
«А ведь если бы они занимались в жизни делом, а не всякой ерундой, — подумала Диана, — то вполне могли бы сейчас ускользнуть из тел и оставить меня с носом. А потом отловить в другом месте и порвать там на куски. Но они предпочли провести жизнь, кружась в конусе света от настольной лампы. Что ж, теперь им предстоит познать тьму».
Жирный сидел, уронив голову на грудь. Пожалуй, он пропустил зрелище. Пусть будет его выход.
На то, чтобы качественно проткнуть все его подбородки, понадобилось время и искусство. Теперь поднимать его приходилось с пола, а не с высокого дивана, и бёдра Наездницы вздулись буграми мышц, а из заднего прохода, кислотно опалив анус, вырвался горячий газ, когда она вставала из приседа, имея на плечах тяжёлую тушу. Осторожность не помогла. Как ни медленно она опускала тело, подвешенное к тросу, но нижняя челюсть с тихим хрустом развалилась на две части посередине подбородка, в месте соединения костей. Ритуал, однако, предусматривал такое развитие событий. И кривой нож Дианы нашёл путь в суставах, ни разу не задев кости.
Сняв тело с крюка, она разрезала сухожилия и отделила нижнюю челюсть от головы. Слюноотделение, как ни странно, сразу прекратилось. Крови было мало. Бледная была кровь, не кровь, а лимфа какая- то. Язык аккуратно лёг на складки шеи. Теперь Диана взглянула Жирному в глаза. Он смотрел на неё сонно и каким-то непостижимым образом — весело. Несколько удивлённая, Жрица нащупала сквозь жир шейную артерию. Пульс был медленным, спокойным, хорошего наполнения. Жрица не знала и не могла знать, что Жирный сошёл с ума. Он сошёл с ума, ещё сидя у стенки и наблюдая освежевание Седого. Тогда-то его голова и упала на грудь. То ли его ум оказался слишком слаб, чтобы выдержать подобное зрелище, то ли достаточно силён, чтобы унести хозяина прочь из места боли, — но Жирного больше здесь не было. Он был где-то в другом месте. А то, что смотрело из его глаз, было просто одним из бесчисленных осколков его личности, которую он разбил уходя, и в осколке этом отражалась малая толика его земного имущества — хитрость и лукавство.
Но ритуал следовало продолжать без промедления. Диана быстро рассоединила снасть, собрав её иначе. Теперь на конце поводка была петля, которую Жрица захлестнула вокруг кистей рук жертвы и, приподняв тело, вновь зацепила карабин за кольцо троса. Жирный повис, полуколенопреклоненный, с вытянутыми над головой руками и выпавшим на грудь языком. Диана села на пол у его ног и подняла глаза к его ею изуродованному лицу. Как ни странно, но сейчас, подвешенный как свинья, с недоразвитыми гениталиями, покрытыми светлым пухом, с расчленённой головой, он намного меньше напоминал животное, чем тогда, когда нюхал двадцатилетний коньяк. В нём появилось некое химерическое достоинство, глаза смотрели хитро, он стал похож на древнего хохочущего божка.
Диана почувствовала приближение света. Что? Что дало этим, без сомнения, полу-животным, никчёмной биомассе, достоинство и силу? Силу поступить по своей Воле? Боль, вот что. Понимание вспыхнуло в мозгу Жрицы и распространилось по телу, поясница её прогнулась. Внезапно она постигла истинный смысл жертвоприношения. Бог не нуждается ни в крови, ни в туке, ни в мизерной энергии млекопитающих. Жертва нуждается в жертве. В жестоком жертвоприношении. Потому что боль — это чистый поток, который смывает весь человеческий мусор и омытая душа смотрит прямо в глаза Богу.
Оставив на краткое время Диану наедине с её экстазом, отметим, что посетившее Жрицу откровение было известно людям всегда. То есть — людям. Лойоле, например. Боль и секс, переплетаясь, как кадуцей, как пара нервов в позвоночнике, являются двоичным, но единым и единственным кодом доступа к Богу. К Ванга и Обеа. К Силе. Это единственная Истина, которая доступна человеку в его субъектно-объектном существовании. Всё остальное — ложь. Эта истина скрыта вполне открыто в тысячах старых и новых текстов, включая легенду о Христе и научные трактаты, на расстоянии протянутой руки. Но кто её знает? Она лежит в основе всех форм аскетизма, она манифестирована во всех иррациональных изуверствах человечества — в пирамидах Тимур-Ленга и пирамидах ацтеков, кострах Святой Инквизиции и газовых печах Гитлера, в противозачаточных таблетках и маленьких радостях г-на Чикатило. Это — жертва. Это — магия, которая реально правит этим ирреальным миром. Это — Орфей, брат, который не сторож брату своему, уводит брата своего из Ада. Свет тела скрывает истину страдания. А потому каждый палач — Спаситель и каждый убийца — Христос. Ибо всё человеческое Добро — это смерть и всё человеческое Зло — это Свобода.
Диана упруго вскочила на прямые ноги. Новое понимание смысла Делания освободило в ней новую силу движения к Цели. Устрашающую силу. Седой и этот жирный божок помогли ей, так же, как и она помогла им. Она жадно заглянула в весёлые глаза — сейчас, брат! И сделала первый надрез. Теперь рука Бога вела её руку, она ощущала его присутствие. Бог БЫЛ в ней! Теперь всё стало по-другому, теперь всё стало можно, теперь не она служила ритуалу, но ритуал служил ей. Её тело, оплодотворённое Силой, вибрировало от священной энергии, влагалище раз за разом сокращалось, выбрасывая струи прозрачной, остро пахнущей жидкости. Первый оргазм вспыхнул в ней, когда она содрала первый лоскут кожи, она едва удержалась на полу, и ей пришлось уцепиться за плечи Жирного, чтобы не взлететь. Затем оргазмы последовали как удары пульса, один за другим. Второй, третий, четвертый, пятый ремень. Она уже не скатывала кожу мотком — она срывала её одним движением, и ни один лепесток не порвался, не выскользнул из окровавленных пальцев. Она ощутила приближение. Шестой и седьмой оргазмы слились в единую вспышку, потому что Инга-Криста присоединились к ней. Удар мгновенно выбросил её через Сферу Золотого Света и область Абсолютной Черноты, в Другое Место. Это было совершенно определённое место. В горах. Небольшое скалистое плато из красного камня. Окружённое беспредельной синевой. Над головой веером неслись разноцветные облака. Посреди плато торчала чёрная глыба кубической формы. На глыбе, воздев к облакам литые кулаки, стоял Бафомет. Под глыбой, не отбрасывающей тени, стоял Зиггерт. Диана оглянулась. Инга и Криста были здесь. Бронзовый свет, источаемый облаками, обливал их нагие тела. И ещё кое-кто был здесь. Седой и Жирный стояли чуть сзади, чуть в стороне от Зиггерта, почти неузнаваемые. Жирный перестал быть жирным и стал подобен медному колоколу — литой и блестящий. Но остался весёлым. Глаза его улыбались. Улыбались губы, вполне комплектные и толстые. Седой стал седым — совсем серебряным, почти светящимся. Алые поцелуи ножа растворились в чётком рельефе его обнажённой груди и живота. Глаза были мудрыми, как у змеи, и сияли на смуглом лице.
Трое мужчин и три женщины, ведомые Желанием, встали лицом к лицу в месте, выбитом из небытия ударом их присутствия. А над ними, выше их и благодаря им, существовал Бафомет-Андрогин, точка энтропии, свастика, вихрь. РЕВОЛЮЦИЯ. Причина движения и начало конца. Аннигилятор Жизни Вечной, отрицающей самое себя через ступор- крест. Смерть без конца, Евангелие Реализации.
Не было ни мыслей, ни чувств у Дианы. Она поняла мгновенно, вспышкой молнии, что Зло — это бунт против Порядка Вещей, который заложен в Порядке Вещей самим Порядком Вещей и является Первопричиной его существования. Зло — это Сатана, Противобог, это Бог, который является причиной Самого Себя. Диана ощутила себя полем битвы, исход которой не имеет никакого значения, потому что нет никакого исхода. И выхода тоже нет. Ни для одного из миллионов сражающихся, каждый из которых был ею. Потому что способ существования Человека — это мятеж. Это боль, страдание и смерть. И снова — боль, страдание и смерть. И нет способа избегать наслаждения болью, страданием и смертью. А потому — сражайся!
Тотальное осознание Дианы, результат Делания длиной в эволюцию, дало начало космической цепной реакции. Ибо каждый Человек — это Звезда. И нет во Вселенной события важнее, чем взрыв Звезды. Огненная точка возникла в Храме, между двумя застывшими линиями мужчин и женщин, в присутствии Алтаря, Жрицы, Иерофанта и Жертвы. Точка превратилась в огненный вихрь. И колоссальный столб света, эгрегор, пронзил брюхо Космоса, соединяя его с Хаосом. Не раздумывая, Диана шагнула в Свет, и вихрь взял её. Некто Сокологлавый занял собой всё пространство.
В следующее мгновение она осознала себя в объятиях мёртвого тела. Её рука ещё подрагивала, стиснутая на рукояти ножа, воткнутого в сердце Жирного. Его толстые руки сомкнулись за её спиной, не давая упасть. Оба они стояли на коленях, грудь к груди, в луже крови. Стальная петля покачивалась над их головами. Где-то капала вода. В воздухе висели запахи сырости, меди, пота и женских выделений. Диана осторожно уложила на пол тело мёртвого героя и села рядом с ним на пол, на пятки. Она всё ещё не включилась в линейную последовательность. Она уже знала, кто она и зачем всё. Но не понимала, почему снова здесь. Её блуждающие и несфокусированные, как у новорожденного, глаза остановились на двух мужчинах, неподвижно сидящих у кафельной стены. Вот оно. 5 — Начало Продолжения, 7 — Продолжение Начала, 5 + 7=12 — Новое Качество, 1 + 2 = 3 — Развитие, Новый виток спирали с иным качеством — быстрее. Функция эгрегора, Вихря Силы. Ритуал следовало продолжить. Жрица вскочила на ноги и сняла очередной крюк. В этот момент она почувствовала присутствие на время притихших Кристы-Инги и открылась, впуская их. Она ощутила, как они вибрируют от возбуждения, это было похоже на предоргазмическую щекотку в мозгу, и Жрица расхохоталась, осознав, что кончать, оказывается, можно и мозгом. Пусть сестрички повеселятся. Тетраоргально.
Кружась, с крюком в руке, со вздыбленными чёрными волосами, голая, с окровавленной грудью и животом, подобная Дурге, она приблизилась к светловолосому атлету и пала пред ним на колени.
— Берегись! — завопила Криста.
Диана уловила движение справа, там, где находился бледный экземпляр, и мгновенно пригнулась, ткнувшись лбом блондину в пах. Бледный, нацелившийся скрюченными когтями ей в голову, мелькнул над её похолодевшей спиной. Он прыгнул с места, как лягушка, молниеносно подобрав под себя ноги. Диана, почти не глядя, выбросила вверх руку с крюком, чтобы вспороть ему живот, но не успела. Сила и скорость прыжка были столь велики, что атакующий, перелетев через неё, упал плашмя на кафельный пол метрах в двух и заскользил головой в стену. Обязан был раздаться костяной стук и красное пятно с оплывающими серыми и жёлтыми кусочками мозга должно было возникнуть на белой стене. Но ничего такого не произошло.
Не сбавляя скорости, Бледный крутнулся на животе, разворачиваясь ногами вперёд и задирая их вверх под немыслимым углом. На долю секунды он стал подобен атакующему скорпиону. Затем его ступни скользнули по кафелю стены к потолку, тело, несомое инерцией, взлетело вверх, и, совершив обратное сальто, через мгновение, хищно пригнувшись, он вновь стоял на ногах. И сразу сделал несколько быстрых, паучьих шагов вперёд. Взгляд его был сконцентрирован над левым плечом Дианы, зрачки, распахнутые парализатором, превратились в чёрные дыры. «Аккомодации нет, как он вообще может видеть?» — мелькнуло в голове у Дианы. На то, чтобы удивиться: а как он вообще может двигаться? — времени не хватило. Потому что он безусловно видел и, учитывал крюк в руке Дианы, пошёл по широкой дуге, заходя слева и сбоку, заставляя противника вращаться.
— Осторожно! — крикнула Криста. — С ним что-то не так!
С ним действительно было что-то очень не так. К Диане приближался, скользя легче пуха по хитрой дуге, Мастер. Дистрофичный астеник лет пятидесяти, узкоплечий, с непропорционально длинными ногами и маленькой головой. Лицо незначительное, вялое, узкий череп, круглые уши. Дряблое тело покрыто мелкими морщинами и пигментными пятнами, безволосое, с торчащими рёбрами. Он двигался, подобно стремительному и опасному насекомому: несколько быстрых шагов — остановка, снова мгновенная перебежка — стоп. При этом глаза его не отрывались от точки над левым плечом Дианы.
— Ди-и-и! — взвизгнула Инга.
Передвигаясь, человек-паук оказался прямо под тросом с крюками. И обезьяньим движением, не глянув вверх, сорвал с карабина крюк № 4. Свой. Сразу правая его рука и нога дрогнули в сторону тела Жирного, в груди которого торчал нож. На мгновение он потерял концентрацию. С воплем Диана рванулась вперёд, на бегу метнув крюк ему в голову. Руки Бледного рефлекторно дёрнулись вверх — прикрыть лицо. Почти в ту же секунду пятка Дианы коснулась его живота. Стремясь погасить удар, Бледный сделал шаг назад, зацепился о бортик бассейна и навзничь упал в воду. Нагнувшись, Диана выдернула нож из тела героя молниеносно, но этого времени Бледному хватило, чтобы почти выпрыгнуть из бассейна, опираясь о бортик двумя руками. Разворачиваясь, разгибаясь и делая шаг правой ногой — единым дугообразным движением Жрица полоснула ножом по напряженной шее справа налево. Лезвие почти не заметило дряблого мяса. В конечной точке дуги Жрица неуловимым движением пальцев крутнула круглую ручку ножа и вернула удар слева направо — по глазам. Опускание журавля. Тело с шумом обрушилось в бассейн. В прозрачной, аквамариновой от зеленоватого кафеля воде заклубилась алая кровь.
— Ничего себе! — выдохнули Инга-Криста.
Со вскрытым горлом, с разрезанными глазами, студенисто выпавшими на щеки, Бледный и не думал сдаваться. Он бешено бил ногами, вращая над водой слепым лицом, сжимая кулак левой руки, так и не выпустившей крюк, а правой загребал к борту. Есть, однако, предел всему, даже запредельному. Кровь перестала хлестать из серой раны на шее, голова запрокинулась так, что стали видны шейные позвонки. Скрюченные пальцы соскользнули с гладкого кафеля, и тело медленно опустилось на дно. Диана услышала, как на глубине двух метров звякнул зажатый в мёртвой руке крюк.
«Этот не прорвался, — подумала Диана, — этот явно кому-то сдался. Где он сейчас? Наверное, нигде».
— Кончай белобрысого, быстро! — зашипела Криста.
— Да, да, — подхватила Инга, — не тяни. Если этот здоровый бык поднимется, он поднимет тебя на рога!
Жрица усмехнулась. Хотя смеяться было нечему. Возникла непонятная угроза. Кто-то влез. До встречи с Зиггертом Диана считала себя единственным таким, особенным, существом на Земле. Инга-Криста были чем-то вроде её продолжения. Правда, существовал ещё Идиот. Но Идиот он и был Идиот. Теперь стало очевидно, что наличествовал кто-то ещё, враждебный. Однако Диана не была бы Дианой, Наездницей, Эвелиной, если бы какой-то опасности придала больше значения, чем своему желанию. Ей нравился Белобрысый — Африка, и она желала подарить ему Свободу.
— Дай мне, ну дай, пусти меня! — жарко зашептала Криста.
Диана решила уступить, и Криста начала неловко втыкать крюк. Воткнула, наконец, и вскинув блондина на плечо, как львица бычка, поволокла его к тросу. На ходу она горячечно ощупывала его ягодицы и промежность, что не доставило Диане удовольствия. Подвесив тело к тросу, Криста подняла нож и сделала пару надрезов, грубых, как будто вырезала из туши кусок мяса на шашлык. Обильно потекла кровь.
— Хватит! — крикнула Диана и, вытолкнув Кристу, взяла инициативу на себя.
Мгновенно всё изменилось. Четырёхмерная плоть пространства, в котором Диана ткала своим телом узор Силы, стала другой. Движения Жрицы в своём экстатическом совершенстве стали подобны танцу осы-наездницы у тела жертвы, парализованной точным ударом жала. Она была Ритуалом, лезвие наслаждалось полётом в её руке. Кружась, она спиралеобразно вспорола кожу, начав под левой ягодицей и, на мгновение придержав полёт ножа в горловой ямке, очертила линию вниз, параллельно восходящему надрезу, повторяющую все его изгибы и витки спирали. Когда она клинообразно замкнула линию в исходной точке, на коже Блондина проступил контур змеи. Намотав кончик змеиного хвоста на ручку ножа, придав змее трёхмерность, Жрица начала медленное восхождение вверх по телу человека, скатывая кожу змеи в упругий моток-колесо. Когда она закончила, красная змея охватила тело тремя кольцами и, поднимаясь между грудей, коснулась горла, заканчивая цикл. Диана быстро обмотала кожаный ремень вокруг своего левого предплечья (кожа прилипла, как будто была её собственной) и отступила на шаг. Когда её внимание сопровождало спирали змеи от хвоста до головы — змея двигалась. Когда она погружала змею в своё внимание — змея застывала, целуя горло человека. Она и двигалась, и находилась в покое одновременно. Кожа начала пульсировать на запястье. Ритуал, началом которого была Жрица, подарил ей новое понимание на очередном витке спирали. Внимание, перемещаясь в линейной последовательности от одной точки к другой, создает движение. И время. И иллюзию Космоса. Если задействовать все линии в объёме Вселенной, исходящие из её центра, то Космос станет тем, чем он является — Хаосом. Взрывом. Но поскольку ему ничто не противодействует, он станет тем, чем он и является — застывшей глыбой льда. Любая произвольно начатая вниманием линейная последовательность породит движение — и снова иллюзию Космоса. Ничто в этой Вселенной не двинется, кроме сознания. Понимание не было для Дианы результатом линейной последовательности. Оно не заняло нигде ни единой микросекунды. Оно было единым хрустальным блоком. Бывшим всегда. Как кристалл в глыбе льда. Здесь можно было бы и остановиться. Диана чувствовала в себе силу остановить Всё. Но сущность проявленного сознания — движение. А потому — сражайся!
И Диана сделала следующий шаг, продолжая мир. Она быстро освободила красивое тело блондина от безобразных придатков и швырнула их в бассейн, к останкам зомби. Пусть уйдёт чистым. Что-то заставило её посмотреть на его запрокинутое лицо. И она увидела, как его серые глаза медленно повернулись в её сторону. По виску сбежала слеза. Его пробитая челюсть задрожала. Диана быстро освободила его от крюка и осторожно опустила на пол, сначала на колени, потом на пятки. Прижимая его левой рукой к себе, а правой поддерживая затылок, она полуприсела так, что её правое колено уперлось в кровавую рану между его ног, а промежность опустилась на его правое бедро.
— Что? — шепнула она в быстро бледнеющее лицо. Его горло напряглось, нижняя губа задрожала.
— Э-ве-ли-на, — сказал он. Потом глаза остановились.
Эвелина впилась губами в его рот и приняла в себя его последнее дыхание.
— Кто это был? — спросила Диана.
Зиггерт хмыкнул. Они сидели в кабинете его стерильной лаборатории, в белых стерильных халатах, под белым светящимся потолком, излучающим стерильный свет. Два чёрных зеркальца мокко в каолиновых напёрстках были глазами белизны. Круг замкнулся.
— Как ты думаешь, — вдруг спросил Зиггерт, почему предание связывает змею с мудростью?
— Не знаю, — со сдержанным раздражением ответила Диана.
— А потому, — не замечая её неудовольствия, сказал Зиггерт, — что из некоторого пространства, — он неопределенно покачал в воздухе сигаретой, — из некоторого другого пространства, человек выглядит подобно змее. То есть визуально воспринимается, имеет вид трёхмерной змеи, протянувшейся в четвертом измерении-времени, от точки рождения до точки смерти. Когда человек соединяет начало и конец, пространство между ними коллапсирует в точку. Рождается звезда. Заканчивается иллюзия. Человек обретает целостность самого себя, становится Мудростью. Что, впрочем, тоже иллюзия, всего лишь схема, способ говорить. Ведь две точки, разделённые или соединённые отрезком, — это одна точка, совершившая линейную прогрессию. А все остальные, составляющие линию, от второй до последней — отражение первой. Таким образом, звезда вспыхнула до вспышки. Каково?
Впрочем, путаться в этих линиях можно до бесконечности, потому что невозможно БЫТЬ в трёх-четырёхмерном мире и объяснить бытие с точки зрения мира пяти-, шести- и более мерного. Уже хотя бы потому, что никаких миров не существует. Это всё выдумка дураков. Но мы все здесь дураки. Поэтому, чтобы не потеряться в этом дурацком мире, мы должны пользоваться построениями дураков. — Зиггерт расхохотался. — Но мы с тобой дураки, которые знают, что они дураки, — продолжил он, отсмеявшись и вытирая глаза. — Поэтому давай извлечём свой интерес из нашего интересного положения. Ведь пользуемся же мы заведомой иллюзией, чтобы оперировать относительной реальностью, отрицательными числами, например, которые и сами- то являются вторичной иллюзией по отношению к положительным? Кстати, меня мучает вопрос: атомная бомба, она что, реальна?
Зиггерт проникновенно заглянул в глаза Диане. Диана отвернулась.
— Ну ладно, ладно, — снова расхохотался Зиггерт, — не нервничай. Вернёмся к нашим баранам, то есть к змеям. Вот я вижу на твоей руке забавную штучку. И если мои старые глаза, — тут он снял свои «цейссы», протёр их белоснежным платком и снова нацепил на нос, — меня не подводят, а они не подводят меня, то это кусочек человеческой кожи и я, кажется, догадываюсь чей. Ах, как это мило оставить себе такой чудесный сувенир! Такой интимный. Интимней не бывает. Или бывает? — У Дианы напряглось тело. — Молчу, молчу! — Зиггерт выбросил вперёд открытые ладони. — И продолжаю в вопле не ума, но сердца…
Диана внимательно посмотрела в его глаза. Глаза сияли, как пара ацетиленовых горелок. Диана засомневалась: уж не нанюхался ли он кокаина?
— Так вот, этот миленький сувенирчик — мечта сыщика, — веселился тем временем Зиггерт. — Между прочим, а не продать ли идею Диору? — несло его всё дальше и дальше на бледном коне. — Он ведь является идеальной материальной иллюстрацией к ответу на твой вопрос: кто это был? — Теперь Зиггерт заглянул в глаза Диане. — Не понимаешь? Объясню. Ты сунула лапу в чужую кожу, ведьма. — Это было сказано с такой ледяной ненавистью, что она могла быть и любовью. От холода у Дианы встали дыбом волосы на теле и горячо запульсировала матка. — Ты внутри процесса, который не твой процесс. И в то же время весь этот треклятый процесс на тебе и держится, всеми своими петлями. Ну, поняла? — Его глаза воткнулись как шила в зрачки Диане. — Начинай идти по лестнице! — заорал он. — Если тебе для подъёма нужно воткнуть палец в манду или в жопу, так воткни! Но восходи, восходи!
Нет, Диана не нуждалась в пальце. Шило в глаз — это тоже совсем неплохо. Ацетиленовый шар вспыхнул в её голове. На этот раз всё было не так, как в прошлые восхождения. Метла внутри её тела задрожала и напрягла хвост. Метла, на которой она сидела всю жизнь, больше не предназначалась для дилетантских полётов над сонной Землей. Мелькнул мелкий Зиггерт. Великий Зиггерт был мелочью в тех пространствах, куда направлялась Эвелина. Просто Звездой. Со своим грязным членом.
НЕОБХОДИМОЕ ОТСТУПЛЕНИЕ. Автор бессильно опускает руки, будучи не в состоянии описать символами Реальность Путешествия Эвелины. Автор держит в руках ремешок эластичной, хорошо выделанной кожи, на которой сохранились светлые и кое-где довольно густые волоски, скромный сувенир, подарок друга. И тут автор замечает узкую, как полоска загорелой кожи, лазейку, некую щель, подобную половой, в которую так и тянет нырнуть юркого фаллотаракана его монструально мутировавшего ума. Позвольте, господа! Если так называемая реальность является символом, отражением многомерной Реальности, геометрической точкой, повёрнутой вниз вершиной треугольника, то, следовательно, она содержит в себе всю многомерность Реальности истинной, как вершина треугольника или, если хотите, конуса, содержит в себе весь конус. Таким образом, реальность является символическим отображением Реальности, со всей её вселенской n-мерностью, в той же, но обратной степени, что и Реальность является символическим отображением точки. ГАДА, по-другому, по-старинному, выражаясь. Что из них более реально? По логике вещей, реальны полюса, а всё, что между ними, становится всё менее и менее реальным по направлению к центру, где обращается в ноль. Покой. Равновесие. Ничто. Но точка ноль образовывает новый центр (умозрительно, поскольку центр там всегда и был). И начинает излучать в обе стороны. А принимая во внимание идею конуса — во все стороны. Потому как полюса — везде. И снова точка ноль, которая везде, и снова излучение к полюсам, которые везде, то есть которых нет. Вот в этом-то, господа, и заключается конечный ужас бесконечности. Однако, всё не так ужасно. Всё ещё хуже — поскольку полюс бесконечности, принятый за точку отсчёта в начале рассуждения, не существует. Ну, посудите сами, какой же это полюс, если он n-мерен? Волей-неволей приходится признать, что реальна лишь точка ГАД, излучающая самое себя, то есть саму Бесконечность. И притом, заметьте, в обе стороны, в плюс и минус, хотя на самом-то деле — во все стороны, но правде в лицо смотреть нельзя, голова закружится. Плюс-минус нам необходим для опоры. Ведь не хотите же Вы перестать быть человеком? И стать Звездой? На фоне этого вселенского события какие-то там ребяческие представления о Добре и Зле, которыми играет наша романтическая Диана, выглядят, мягко говоря, незначительными. И прежде чем вернуться к её приключению, бросим взгляд на нашего гипотетического таракана, который, смело устремившись в вышеупомянутую щель, поимел не только щель, но и весь мир по Ту Сторону. Большой радости, впрочем, не испытав. Потому что автор, волокущийся у него на поводке, ничтожный микроб, вмерзший в космическую глыбу льда, в данной безвыходной ситуации не видит другого выхода, кроме как признать самого себя точкой отсчета. ГАДом во всех смыслах этого слова. Или, с наибольшей уместной скромностью, просто Богом. Со всем его грязным членом. Это налагает некоторую ответственность, согласитесь. А автор — человек безответственный. Как, впрочем, и Бог. Но и предоставляет определенные возможности. В частности, пользуясь общепринятой системой описания, описать ненормированное путешествие Эвелины. Поэтому автор, пользуясь возможностью, великодушно предоставляет право воспользоваться ответственностью любому, кто пожелает её взять. Итак, в путь, за мной!
Кто не за нас, тот всё равно с нами, потому что нет у него другого выхода. В особенности если дочитал до этой страницы. А потому — сражайся!
Еще не открыв глаза, Эвелина почувствовала солнце. И увидела его, играющее на ресницах. Вот почему она вспотела. Было жарко. Солнце основательно припекало её голое тело. Она села. В ягодицу упёрся острый камешек. Не глядя, она достала его и начала покручивать в пальцах. Не глядя. Глядела она вокруг. И видела какие-то камни, здоровенные валуны. В один из них она упиралась спиной. Она сидела. А до того, надо полагать, полулежала. Довольно долго, потому что шея и плечи побаливали. Небо было красивым, очень синим. Солнце ему совсем не мешало. Но Эвелине мешало, и она встала на ноги. Весь этот сад камней располагался на очень пологом склоне. Травы не было. Была плотно убитая глина. Правда, валуны были кое-где покрыты жёлтым, зелёным и белым лишайником. Слева склон незаметно, но упорно поднимался к небу, всё ещё волоча по себе камни, справа — пресекался оврагом, где, возможно, текла речка. Там была зелёная трава. За оврагом было то же самое, что до оврага, и так до самого неба. Впереди овраг или русло реки тянулись до бесконечности и таяли в ней, как струйка дыма. Примерно так же вели себя вдали и склоны, но в другой цветовой гамме — терракота и охра. Вдоль оврага или русла реки из бесконечности текла тропинка, более светлая, чем ландшафт. По тропинке к Эвелине шёл человек. Сзади склоны расширялись. Там была широкая долина и на ней — вроде как за деревьями — поблёскивала, похоже, вода. За долиной стояли горы, или, может быть, это висели облака. Эвелина поискала взглядом одежду. И нашла. Была одежда.
Выцветшее красное платье лежало в тени под камнем. Как оказалось, без намёка на бельё и обувь. Эвелина натянула платье, которое не воняло чужим потом и было почти впору, но коротковато. В это время над камнями показались голова и плечи поднимающегося по склону человека. Он подошёл и вежливо поздоровался. Не забыв скользнуть взглядом по ногам Эвелины, открытым сильно выше колена. Вполне галантно, впрочем. Лет ему было примерно тридцать семь. Лицо загорелое, сероглазое, с правильными чертами — приятное, в общем, лицо. Уши крупные, с длинными мочками, волосы прямые, тёмные. Причёска только странная — «под горшок». Среднего роста, хорошего телосложения — без эксцессов, кисти рук небольшие, крепкие. Ступни с высоким подъёмом, без носок, в сандалиях из красиво переплетенных ремешков коричневой кожи. Серые, чуть мешковатые брюки, белая, очень чистая рубашка с длинным рукавом, верхняя пуговица расстёгнута, на шее что-то вроде шнурка из красных, зелёных и жёлтых нитей. Голова не покрыта, глаза доброжелательные, в руке прутик.
— Ну как? — спросил он.
— Да ничего, — ответила Эвелина. Так оно и было.
— Присядем, — предложил пришелец и слегка повёл изящной кистью в сторону земли.
Эвелина села, скрестив ноги. Он опустился напротив, но глаз с её лица не отвёл.
— Ты кто? — спросила Эвелина.
Человек вдруг рассмеялся. Сердечно — вот слово. Без насмешки. Просто рассмеялся, оттого что ему стало весело. Зубы у него были не темней белоснежной рубашки. Хотя и клыковаты несколько. Он покачал головой. Волосы блеснули на солнце, и Эвелина отметила в них пару-тройку серебряных нитей.
— Я не знаю, как тебе ответить, — сказал он. — Ты кого ждешь?
«Хозяина», — чуть было не ляпнула Эвелина, но вовремя удержалась.
— Са-та-ну, — громко и раздельно произнесла она, а потом стиснула зубы. Причём она понятия не имела, почему ответила именно так. Она вообще слабо представляла, что происходит, чувствуя себя притом довольно комфортно. Волнения особого не было.
— Собственно, Сатана — это что-то типа клички для должности, не имя, — сказал незнакомец. — Но ты попала в точку. Я — Сатана.
У Эвелины неконтролируемо раздвинулись мускулы лица в совершенно идиотской ухмылке. У неё даже вырвался звук, что-то вроде «гы-ы-ы-ы». Потом за эту ухмылку и этот звук великолепное тело Эвелины было ею нещадно бито змеебичом. Потом. А сейчас она попыталась исправить положение, спросив:
— А где рога?
— Сейчас объясню, — серьёзно ответил человек. — Но сначала комплимент. Ты действительно потрясающа. Ты построила всё это… — он повёл рукой вокруг, — почти мгновенно. Подмяла под себя, по сути дела. Всё. Меня в том числе. Ты сделала так, как тебе удобно. По своему желанию. И в меру возможностей. Жарковато, да? Ни с кем и ни с чем не считаясь. Со мной в том числе. Ты даже не попыталась приспособиться. Я рад за тебя. Потому что приспособиться под меня — гиблое дело, безвыигрышное. Ты уникум, хотя пока ещё и не понимаешь этого. Ты не просто двигаешься — многие двигаются, ты ставишь на энергию свой штамп, как клеймо на скот, и она становится твоей. Папин почерк. — Незнакомец как-то даже удивлённо покачал головой. — Ты действительно делаешь это. Ты везде дома. Как разбойник. Поэтому ты сейчас не плаваешь в озере огня и не вращаешься в трубопроводе, как те полудурки, которых носит ветром туда-сюда через полуприкрытую дверь. А сидишь здесь, в приличном относительно месте, и беседуешь с приличным, относительно вполне интеллигентным человеком, а не с рогатым монстром и не с пылающим кустом. Вот только жарковато, да?
Собеседник Эвелины расстегнул рубашку и начал закатывать рукава, обнажая мускулистые и довольно волосатые предплечья.
— Ты — разрушитель, — сказал он, не отрываясь от дела. — Разбиватель. Ведь любой материал для постройки уже как-то организован, даже если это просто энергия. А если энергия уже настроена, то она организована в n-ной степени по отношению к материалу. Ты не спрашиваешь разрешения, ты разбиваешь. Чтобы из чего-то сделать что-то, надо разрушить изначальное нечто. Дерево, к примеру, срубить, чтобы соорудить гроб. Для преобразования необходим разбаланс. Надо разбить яйца. Ну хоть кому-нибудь. Вот ты и разбиваешь. — Он поднял глаза на Эвелину. — Мне в данном случае. Как ты разбила то, что здесь было до тебя. И преобразовала вот в это, — он сначала развёл руки в стороны, а потом коснулся пальцами своей груди.
— Что? — ошеломлённо выдохнула Эвелина. Она всё ещё во многом продолжала оставаться человеком. В конце концов, не она первая летала на метле и не она последняя снимала шкуру с себе подобных. И перспектива могущества, ТАКОГО могущества, затопила её ведьмин ум. Впрочем, возможно, именно то, что она вместила в себе потоп, не уронив ни капли, и выводило её за рамки одноклеточного человечества.
— Ну-ну, — улыбнулся собеседник. — Не то чтобы совсем без помощи… Но моя помощь заключалась лишь в том, что я не мешал. Чего нельзя сказать о других. Ты же не думаешь, что я здесь один? Здесь целая толпа народу, девочка! Могу себе представить, как они сейчас радуются. Но им с тобой не тягаться, — последнюю фразу он произнёс задумчиво. — Куда им до тебя, демонам жалким. Ты из самого пекла. Здесь нет воинов, подобных тебе. Здесь почти баланс. Вся их сноровка — пыль под твоими ногами. — Он очень тяжело посмотрел на Эвелину. — Но ты не знаешь этого. Ты думаешь, что таскать за собой двух нимфоманок и общаться с кретином, который в одиночестве ползает по какой-то дырке какого-то тридесятого подуровня, это твой предел. Я сказал бы, что ты атомная бомба, которая не знает, что она атомная бомба, если бы атомная бомба не была спичкой по сравнению с тобой. А теперь, девочка, когда твоё сердчишко затрепетало от жути и восторга, давай-ка займёмся обучением. — Он удобно опёрся спиной о валун. — Пока ты не отправила в Ад всех нас. — Он снова взял в руки свой прутик. — Итак, схема. Она очень проста. Но это всего лишь схема, она не действительность, приблизительное понятие о действительности. Помни это. Поехали.
Вот пространство. В нём ничего нет. Даже границ. Поскольку в нём ничего нет, то и пространства тоже нет. Пространство существует относительно объекта, который изменяет его конфигурацию. Нет объекта, нет пространства. Из пространства, которого нет, возникает точка. Объект. Пространство стало быть. Если пространство существует относительно объекта, то объект существует относительно другого объекта. Нет объекта № 2, нет объекта № 1. Нет и пространства. Возникшая точка, для того, чтобы начать быть, выбывает из себя, выделяя своё отражение. Она не может выделить кусочек себя. Это единственно невозможная вещь во вседозволенности пространства, в котором она является единственным объектом притяжения. Но отражению в пустоте не на чем отражаться. Поэтому отражение обязано с необходимостью обладать всеми качествами объекта. Оно есть объект. Появляются два объекта. Которые есть один. Но поскольку их всё же два, один будет плюс, другой минус. И в то же время они оба минус. Или оба плюс. Как звук хлопка одной ладони. И как ты заметила, до этого момента существование и не-существование существовали одновременно. О чём это говорит? О том, что до этого момента времени не было. Теперь оно началось. Теперь объекту плюс есть в чём отражаться — в объекте минус. И наоборот.
Но что делают однозаряженные плюс и минус, когда появилось «когда». Правильно, разбегаются. Куда разбегаются? Куда они могут разбегаться в пространстве, где никакого «куда» нет? Разумеется, в «никуда», то есть во все стороны. Кроме той точки, где началось отталкивание и которая по мере удаления превращается в ось. Что происходит с отражениями? Поставь два зеркала одно перед другим, и ты поймешь, что происходит с отражениями. Их сразу, в безвременье, начинает существовать безмерное количество. И все они — пустота. Вспомним, что наши объекты начали излучать во все стороны безмерного пространства, кроме одной-единственной точки, через которую проходит ось отталкивания, с того момента, как пошло время.
Итак, сколько отражений? Отражаются ли они или уже отразились? Какова будет пространственная конфигурация границы между сферами плюс и минус? Имея в виду, что точка отталкивания — это не геометрическая точка, а пространственная фигура? Не вдаваясь в подробности, которые не важны для наших грешных дел, отметим только, что границы этой границы будут постоянно расти по мере роста сфер плюс и минус, которые не совсем сферы, или по ходу движения от изначальной точки нашего с тобой внимания. Создающего схемы. Но точка, из которой этот рост начался, будет всегда присутствовать в центре схемы. Тебе не интересно, что это за точка, а, девочка? Сатана знает. Но это на сладкое. А пока закруглим схему, в которой погрешностей больше, чем самой схемы. Но без которой не обойтись. Потому как дела наши — грешные. Жить-то надо. А потому — сражайся! А почему — сейчас объясню.
Итак, существование сферы плюс определяется существованием сферы минус. И наоборот. Но что же поддерживает внутренний гомеостазис каждой из сфер, которые за время нашей беседы уже превратились в две взаимозависимые вселенные? Разрушение. Движение и Время. Движение по шкале времени. По оси отталкивания. Которая не линия, но пространственная фигура. Времён, видишь ли, много. Во всех направлениях. Каждая сфера движется от Начала к Концу. Разрушаясь. Что приводит их в движение? Вектор отталкивания. Который присутствует в виде точки минус в сфере плюс и в виде точки плюс в сфере минус. Фактор разрушения. Инь — Ян. Китайскую картинку видела? Или, учитывая характер и обстоятельства нашей беседы, взаимообусловленное Добро-Зло, движитель поезда к конечной станции Смерть. Теперь…
— Стоп! — перебила Эвелина. Речь шла о вещах настолько до смешного величественных, что жалкое понятие приличий становилось неуместным. Кем бы ни был этот человек, пиетета она не испытывала. В конце концов, она сама была богом. Что, нет? — Этот импульс когда-нибудь истощится сам по себе и без всякого бабах, так?
— Хороший вопрос на уровне средней школы, ответил незнакомец. — Но я предупредил, что это всего лишь схема. Мироздание не стоит на ней. На ней стоит твоя способность к пониманию. А не понимание. Эта наукообразная бред-поэма имеет целью изменить пространство твоего ума. А не забить его хламом информации. Можно ввести в схему сколь угодно много подсхем — образов. Например, каковы были изначальные размеры изначальных точек? Сила? Скорость? Время? Схема пусть дурацкая, но ясная и простая в своей элегантной глупости, превращается в запутанный клубок ниток, с которым вообще ничего нельзя сделать. Зачем умножать информацию, не имеющую самостоятельного существования, как, например, числа? Что ты можешь сделать с числовым рядом, уходящим в бесконечность? Но с ограниченным их качеством, до десятка, скажем, ты вполне можешь соорудить что-нибудь полезное. Атомную бомбу, к примеру. А остальные — бритвой по нулям! И — в бассейн их, пусть себе там переливаются из одной трубы в другую. Ну не думаешь же ты, в самом деле, что ты способна понять Основной Принцип? Я сам Принцип, как, впрочем, и ты. Думаешь, я понимаю, кто я такой? Хотя в отличие от тебя размышляю над этим в течение световых лет и во всех направлениях. Если бы я понимал, то ничего бы и не было, ничего бы никогда не начиналось. Моё непонимание создаёт мир, стремясь к пониманию. А когда оно закончится, то, вероятно, закончится всё. Вот тебе Евангелие от Реализации, бери и пользуйся. Мы все здесь, которые внутри, — часть непонимания, движения, дисбаланса. У нас нет выхода, потому что мы — Причина. И мы сражаемся, пытаясь выйти, придавленные Небесной Твердью, в Царствие Небесное.
— Врёшь! Не верю! — заорала Диана ему в лицо, чувствуя, как в глазах закипают злые слёзы, а в горле горькая слюна. Она ощутила себя жуком, который лезет по внутренней поверхности чугунного ядра во мраке, падает в никуда и снова лезет в никуда, раскручивая бессмысленные подъёмы и падения в сфере, откуда нет выхода. — Ты не можешь не понимать, ты — Сатана! Ты намеренно путаешь меня, тебе что-то нужно, ты — клоун! — Она чуть не бросилась на него, но незнакомец не пошевелился. – Ты думаешь? — крикнула она с издёвкой. — Ты миллиард лет думаешь? И ты никогда не пытался выбраться за пределы всего этого? Ты, Сатана, который есть Свобода? Ты что, винтик? Катод-анод? Миллиард лет пихаешь эту кретинскую сферу, не зная, куда и зачем? Как раб тачку? Тогда ты — слабак! Плюю я па твоё сатанинство! — Она действительно плюнула на его красивые сандалии.
Незнакомец достал носовой платок и тщательно вытер белую, как пена, слюну. Понюхал.
— Конечно, пытался, — сказал он.
— Ну, так скажи! — Эвелина упала вперёд и впилась пальцами в горячую пыль. Её волосы встали дыбом, на губах выступил желтоватый налёт, платье задралось, обнажая мускулистый зад в красных, просиженных пятнах. Потянуло от неё каким-то кисловато-сероводородным душком, и вполне стала она выглядеть тем, чем и была — ведьмой. — Что там? За сферой? Ведь обе твои сферы, как ни играй плюсами и минусами, всё равно одна сфера, агрегат. Что там? На пределе распространения и нераспространения? В чём ЭТО распространяется? ЭТО, чтобы быть, должно выбивать ещё одно ЭТО. Зачем мне всё ЭТО нужно? Мы что, в синхрофазотроне? Я хочу перерезать себе глотку.
-Не пыли. — Человек взял её руки в свои и осторожно стряхнул с них пыль и прилипшие крошки щебня. — Теоретически всё должно быть так. Но это не так. — Он вздохнул и вытер ладони о штаны. — Чтобы это было так, должно существовать бесконечное пространство. Его нет. Сущности, то есть то, что конечно, не могут существовать в бесконечности, то есть в том, что не-сущность. Наличие сущностей предполагает отсутствие бесконечности и наличия конечности. Для пространства это будет объём. Объём существует в пределах. Предел предполагает наличие чего-то за пределом. Хотя бы бесконечного предела. Пузырь во льду. Всё. Больше тебе не скажут даже два Сатаны. И ты вполне могла бы допереть до этого за чашкой кофе в одной руке и с томиком Горбигера в другой, а Зиггертом в качестве визави. Вытри губы.
Эвелина вытерла губы и перебралась с четырёх точек на пятую.
— А теперь я тебе объясню, почему я не слабак,- сказал незнакомец, похлопывая прутиком по ладони. — Я был там. За всем этим. За расширяющейся Вселенной есть пространство. В котором нет ничего, даже пространства. Там пространство начинает существовать по мере наступления Вселенной. Назовём это Бездной, за неимением другого слова, а ведь слово ты уже произнесла, даже не заметив, в слюнях путалась. В принципе на Вселенной можно доехать до конца. Перебраться через Бездну. Вместе со всеми. Но что к тому времени будет с концом, неизвестно. И поздно. И нам это не подходит. Так вот, за Бездной — граница объёма. Поверхность. Стена. Возможно, эта Стена и излучает Пространство. Является объектом № 1 по отношению к объекту № 2 — Пространству. Плюсом по отношению к минусу. То есть Непространством. И причиной возникновения в Пространстве всех объектов. Они отражение Непространства в Пространстве. То есть однородны с Непространством. В том же смысле, в котором однородны изначальные точки плюс-минус. Все, как видишь, вертится по кругу, в пространстве моего ограниченного ума. Что же произойдет, когда Вселенная объектов достигнет Непространства? Непространство сольётся с объектами, объекты станут с ним едины. Пространство, лишившись причины существования, окончится. Занавес.
— Ты видел эту стену? — недоверчиво, но жадно спросила Эвелина. — Трогал её руками?
— Не такой уж ребяческий вопрос, как может показаться, — сказал незнакомец. — Да, видел. Трогал. Она белая. Холодная. Твёрдая.
— Лёд? — задумчиво спросила Эвелина.
— Очень похоже, — кивнул незнакомец. — Но не лёд. Я думаю, это небесная твердь. Или, иначе говоря, Бог.
Бог — Ледяная-Гора? — усмехнулась Эвелина. — Яхве Айсберг? Хотя кому, как не тебе, знать.
— Да брось. — Незнакомец поморщился. — Наши сатанинские игры имеют очень отдалённое отношение к Богу. Только постольку, поскольку всё к Нему имеет отношение.
— А какое отношение к этому всему имею я? — спросила Эвелина.
— Я надеялся, частично ты уже поняла, — сказал незнакомец. — В ограниченном объёме, ограниченное количество всего. В том числе и сознаний. Равных твоему, во всяком случае, дурочка. Ты долетишь до стенки вместе со всеми. И войдёшь в лоно Его с гарантией, завтра или через миллиард лет. Может, ты будешь уже Венерой или Сатаной, но куда ж тебе деться из пузыря? Эта попа, которую ты называешь головой, у тебя не первая и не последняя. Какая разница, которую из них ты донесёшь до Большого Шмяка?
«Последнее время все тычут пальцем в этот предмет», — неприязненно подумала Эвелина и сказала:
— А почему ты мужчина? Клянусь, я этого не хотела. Сатана — это чистый минус, чистое Зло, чистый Инь, он обязан быть женщиной.
— Почти правильно, девочка, — согласился Сатана, — хотя в твоей системе представлений это может быть и Андрогин. Но Иньский Сатана и есть женщина, назовём её Сатанита для удобства. А я Янский Сатана. Я — существо сферы Ян, чистый плюс. Сохраняя, я разрушаю свой дом из сферы Инь. И, разрушая, я сохраняю свой дом из сферы Ян. Я — Янус, Сатанита — это я. На самом деле всё не так сложно. Просто так можется твоему влагалищному уму — с одной стороны. Для этой n-мерной и двуполярной Вселенной я — бог и дьявол одновременно. Я — нота «до», точка отталкивания, Автор, двухполюсный композитор музыки сфер. Я создал этот мир, сам не зная зачем, я — Альфа и Омега, и я упёрся в Стенку, как муха. Я родил эту вселенную, будучи изнасилованным волей Пославшего меня, и я заключён в собственной матке. Ты понимаешь? Теперь я объясню тебе, почему я — Свобода. Я пробью эту Стенку. Это бунт. Хотя, возможно, и запланированный Дирекцией. Я нарушу ритм дыхания, я прогрызу это лёгкое насквозь, как вирус, я выйду отсюда с Другой Стороны и вытащу за собой всех. Главное — сбить ритм. А там, возможно, мне удастся положить лапы на горло нашего благодетеля. Сатана похлопал прутиком по ладони и добавил чуть тише: — Хотел бы я только, чтобы это горло не оказалось вдруг моим.
Диана затихла. Её всё ещё ограниченный по-человечески ум напряжённо боролся, пытаясь вместить в свои границы безграничное величие момента. Ей предлагали ни много ни мало, а поучаствовать в убийстве Бога. Или, может быть, самоубийстве. Перед ней сидел невысокий человек в белой рубашке и похлопывал прутиком по ладони. В небе появились облака. Тени от камней удлинились.
— Наш шанс заключается в том, — сказал Сатана, не поднимая головы, — что мы однородны со Стеной. Мы состоим из плоти Бога. Из энергии. Я знаю, как прорваться. Теперь знаю. Мы уйдем перед тем, как занавес упадёт. О, как мы уйдем! Все зрители останутся довольны.
— Знаешь теперь? — как бы издалека пришла Эвелина, минув заминированное «мы».
— Да. Эта ловушка уже захлопывалась бесчисленное количество раз. Вдох-выдох, понимаешь? И столько же раз меня размазывало по стенке. И тебя, но поменьше. Бесчисленное количество раз я соединял полюса, чтобы снова свернуться в точку, вернуться в Бога, сломав цикл, и прожрать его плоть, как болезнетворная бацилла. Не получалось. Весь этот процесс, повторенный бесчисленное количество раз, выглядит теперь как моментальная фотография, где начало, конец — всё вместе. Здесь уже ничего не начиналось и не кончается. Это кусок льда, раковая опухоль в теле Бога или Его трупе. Это вирус в компьютере, оседлав процесс, мы сожрём все программы, мы убьём Бога живого или мёртвого. Ты знаешь как.
— Как? — вяло удивилась охваченная дурнотой Эвелина.
Всё начало сворачиваться в тошнотворную точку, открывая вход в тот самый, воняющий бензином трубопровод.
— Что-о-о?! — заорал Сатана ей в ухо, и голова Эвелины мотнулась, принимая звон от жестокой пощёчины. — Откуда я знаю?! Ты просидела здесь всю Вечность! Я — функция в отношении тебя, я не могу дать тебе ничего, чего ты уже не имеешь! Я — Причина, я — мой фаллос, совершающий фрикции во влагалище твоего ума. И если в нём не возникает оргазм, то иди ты в Ад вместе со мной! Проснись, Вечность заканчивается!
Спираль захлопнулась. Взревел фиолетовый ветер и выплюнул Эвелину в белый свет и ощущение уходящей вдаль раскрутки.
— Очнись! — кричал ей в ухо Зиггерт. — Всплывай! Всплывай! Хватайся за мою бороду!
Она ухватила сначала белую бороду, потом серо-голубую туманность глаз, потом глаза сконцентрировались в прозрачные ледышки. Она вернулась. Оттолкнула руку Зиггерта, больно мнущую ей ухо, и вторую, растопыренными пальцами по-паучьи стоящую на её пупе и мелко-мелко, словно мастурбируя клитор, сотрясающую ей живот. Зиггерт с облегчением упал в кресло.
— Дай кофе, — сказала Диана, одёргивая платье, и он бросился к кофеварке. — Только чистого, — добавила она, спокойно теперь глядя на все мелкие ухищрения своего белобородого наставника.
— Конечно, конечно, — ухмыльнулся Зиггерт, ставя на стол две фарфоровые мензурки, испускающие ароматный парок.
— Что это было? — холодно спросила Диана.
— То, вокруг чего ты ходила, как лиса, во время прошлой сессии, — ответил Зиггерт, делая первый глоток, — ЛСД-25. Чистый «Сандоз».
— Сколько? — поинтересовалась Диана.
— Ерунда, Ди, — Зиггерт развязно махнул рукой, — триста эмкагэ.
— Последствия? — не приняла тона Диана, приподняв брови.
— Никаких, не слушай дураков. Ну, рассказывай. — Он даже поёжился от нетерпения и сунул сложенные ладони между ног, как первоклассник. — В этот раз ты взлетела, как ракета. Я не угнался за тобой.
«Куда тебе», — спокойно подумала Диана.
— Нечего рассказывать, — ответила она. — Оно сюда не вмещается. — Она обвела глазами кабинет. — Надо ждать. Что-то произойдет. Какая-то подвижка. И я начну тебе постепенно излагать. О’кей?
Зиггерт задумчиво поднял брови:
— Даже так? — Он откинулся на спинку кресла с чашкой кофе в руке. — Хорошо. Пусть так, — покивал головой. — Тогда переходим к делам нашей лавочки. Ты как? В состоянии переключиться на наши муравьиные проблемы? — Зиггерт был ироничен, однако неподдельное сочувствие подтекстом прозвучало в его голосе.
— Вполне, — пожала плечами Диана. Как ни странно, она чувствовала себя полной сил и некоей ледяной и весёлой энергии, путешествие отнюдь не измотало её, не повергло в растерянность и хаос её ум. Впрочем, можно было уже и привыкнуть.
— Тогда вот что, — продолжил Зиггерт. — Помнишь, я сказал, что ты сунула… м-м-м, руку в чужую кожу?
Диана молча кивнула.
— Так вот, ты не только руку сунула. Ты примерно до половины в неё влезла, в чужую кожу. Где-то как русалка: до пояса девка, а ниже — хвост.
Неожиданно для себя Диана густо покраснела. Зиггерт заметил это и хотя чрезвычайно удивился, но виду не подал и продолжил: — Прошу учесть, что сейчас я излагаю свое видение предмета, не имея авторитетного источника, на который можно сослаться. Зиггерт испытующе посмотрел на Диану, но та промолчала. — На Земле изначально сосуществуют две расы. Первая — аборигены, хозяева в том смысле, в каком червяк хозяин земли, на которой человек строит свой дом — червяк землю жрёт. Вторая — пришельцы. Из такого далека, что для существования им пришлось влезть в шкуру аборигенов. Как человек влезает в шкуру медведя, чтобы выжить за Полярным кругом. Шкура приросла и переросла свои медвежьи услуги, она стала диктовать условия. Пошел процесс обрастания шерстью. Пошёл, дошёл и повернул обратно — признаки пришельца поляризуются на одной стороне, медведя — на другой. В период натурального обмена медведь за шкуру получил горсть бисера — разум и возможность играть с ним в своей грязи. Он — хозяин грязи. И использует разум, чтобы увековечить свое положение. Он хочет поиметь всё. И имеет. Все свои листики, корешки, экскременты других животных — непреходящие ценности, заложенные в его гумусе. За это он сражается и умирает. Он, герой своих легенд, воин, ученый и поэт, — пожиратель дерьма, с одним рефлексом — хватать и двумя измерениями — перед и зад, жрать и гадить, соответственно. Его гумусный гуманизм заставляет его сбиваться в стадо-пищу для особо хищных особей-каннибалов. Его фекальный фашизм предоставляет меню для сверхживотных. Разум — всё, что у него есть. Для пришельца разум — просто инструмент, изобретённый для выживания в земных условиях. Даже не отвёртка, гайка, завалявшаяся в кармане. Но в том же кармане есть у него ещё и вся Вселенная в придачу. Так что мы здесь делаем?
Оставь, Зиггерт, — вяло отмахнулась Диана — не знаю я никаких «мы». Всё, что меня интересует, — это Личная Сила. Плевать мне на твою теорию эволюции. Сюда, — она ткнула пальцем в пол, — что-то грядёт. И я хочу занять в этом «что- то» подобающее мне место. Игры с обдиранием шкур закончились. Сюда, — повысила она голос, — идёт Другая Сторона.
— Да! — почти выкрикнул Зиггерт. — Ты поняла сама или кто-то подсказал? Но он не сказал тебе, почему сюда, а не куда-нибудь туда, — его наманикюренный палец указал в потолок. — Я тебе скажу. Земля — точка Реализации. Именно поэтому «мы» (и тебе никуда не уйти от этого «мы») здесь, а не где-нибудь ещё. Поэтому я заставил тебя выслушать моё «медвежье» вступление. Ты хочешь Силы? Это знание — Сила, а не теория, настоящая Сила, которая не бывает личной и не принадлежит никому. Ты можешь только воспользоваться ею, в той мере, в которой она захочет воспользоваться тобой. Ты уже таешь, ты уже прочувствовала своей русалочьей шкурой, перевитой человеческой кожей, что миров, что способов существования и тел для осуществления этих способов — тьма. Почему? Почему все ангелы и черти, все сущности, чем бы они ни были: люди, боги, медведи, черви, зелёные человечки — лезут именно сюда? Потому что Земля — это точка Перехода, тысячелепестковый лотос. Вселенная — это процесс. Каждый процесс имеет начало и конец. Всё течет от плюса к минусу. Дьявол-Реализатор пожирает, вдыхает Жизнь в некоторой точке и испражняется ею, выдыхает Жизнь в этой же точке с Другой Стороны. Всё исчезает в чёрной дыре Смерти, которая на выходе является Жизнью. Земля — последняя станция в этой конкретной Вселенной, конец Млечного Пути, за нами — Ничто. Отсюда все расходятся пешком, кто в Рай, кто в Ад, кто ещё в какую-нибудь Валгаллу и сюда же, завершив свой цикл, все и вдуваются дьявольским пылесосом. Все и всё существовало где-то, пока не закончилось там и не началось здесь, чтобы снова уйти дальше. Эта Вселенная, вне всякого сомнения, — женщина, всё мужское вторично по отношению к её сущности. Земля — её пуп, клитор…
— Жопа, — спокойно подсказала Диана.
Зиггерт скривился:
— Да, это рассуждение заключает противоречие в каждой своей точке. Из него нет логического вывода. Потому что речь — это Логос, а Реальность вне логики. Я воспользовался лексикой, чтобы создать узор, апеллирующий к твоей сущности, знак, мандалу…
Теперь скривилась Диана:
— Хватит, ортопед. Достаточно костылей, давай к делу.
— Эвелина, Эвелина, — вдруг взвыл Зиггерт, — такие, как мы, — это знак. Не просто приближение я чую, в пылесосе что-то сломалось, он сошёл с ума, я чувствую это своей демонской печёнкой.
— Да, — угрюмо кивнула Диана, и я предлагаю бежать дальше нашей муравьиной тропкой. Иначе нам придётся просто впасть в медитацию над твоей мандалой. Это тоже путь. Но мы выбрали другой. Наш путь — сумасшествие. Мы — любовники сумасшедшего пылесоса. Пошли до конца.
— Пошли, — согласился Зиггерт. — Хотя, во здравом рассуждении, все пути — это пути сумасшедшего. Мы, избранные, идём вместе со всеми — в жопу. Итак, нас контратаковали. За теми четырьмя жертвенными баранами стоит не медведь. Кто-то сильный прячется там, в сиянии. Во всяком случае, сегодня на рассвете я получил удар. Во сне. Фактически меня едва не разорвали на куски.
— Кто? — спросила Диана.
— Не знаю, — ответил Зиггерт.
— Так узнай! — повысила голос Диана. Узнай у Седого, у Жирного!
Зиггерт непонимающе уставился на неё, потом его алые губы растянулись в улыбке.
А-а-а, понимаю, — протянул он. — Что-то личное нарисовалось там между вами, так? Маленький секрет, да? Да? — Он посерьёзнел:
— Девочка, я совсем не обязательно видел то же самое, что и ты, хотя и был там. В этом тайна восприятия во всех тех, — он покрутил пальцем над головой, — странных местах. Там нет ничего, кроме энергии. Как и здесь, — развёл он руками. — Но здесь лепильщиков несколько миллиардов, поэтому всё более-менее одинаково. А там, — он ткнул пальцем в потолок, — ты одна. Твоё осознание формирует пространство. Даже если ты этого не осознаёшь. Или если кто-то более сильный не ломает твои игрушки. Могу тебе сообщить, деточка, по-отцовски, — он утрированно алчно облизнул губы, — что там полно мест, с которыми тебе одной не справиться. Потому что они создавались либо Очень Сильными персонально для себя, либо очень слабыми, но в миллиардах экземпляров, и поэтому с тем же эффектом. Например, есть вполне объективный христианский Ад, с чертями, котлами и всем таким прочим. Где тебя, ведьму, объективно сварят в смоле, очень больно. Заруби себе на носу мясницким топором: если ты попала в нехорошее или просто непонятное место, то есть именно в место, сразу беги, пока тебя не сцапали. Во всяком случае, пока не приобрела оружие и не научилась драться. Это тебе не жёлтая лужа, где ты плавала с девочками и головастиком. Там открытые воды Хаоса, Бездна. Те кошмары, что там живут, у себя дома. А ты — нет. У тебя нет дома и никогда не будет.
Диана почувствовала, как от слов Зиггерта в кабинете стало холодно, в воздухе закружились снежинки.
— Ладно, — хрипло сказала она, решив оставить без реакции слишком самоуверенный тон этого наглого полузнайки. — Что делать?
— Как что? — удивился Зиггерт. — Сражаться!
Пойти по цепи, достать ублюдка и разорвать. Разбить его тело, тонкое и толстое, лишить привязки, после этого пусть катится, куда может, он не опасен. Вопрос — как? Да? Ответ: убить, вышибить мозги, выпустить кишки. Нормальным способом, как принято у гомо сапиенс. Или отловить на живца, когда он придёт сюда шастать, как крыса, в одном из своих ублюдочных тел. Ты будешь живцом. Когда он начнёт принюхиваться к твоей пизде, я порву ему сраку. Ясно?
— Нет. — Диана прокашлялась. — Как ты собираешься это сделать? — спросила она, избегая лексики оплебевшего Зиггерта.
— Оставь это мне, — отмахнулся он. — У меня есть опыт. Со временем и тебя научу.
— Хорошо, — кивнула Диана. — А почему ты решил, что он на меня клюнет?
Зиггерт долго и задумчиво смотрел на Диану.
— Если бы ты могла видеть себя со стороны, так, как тебя вижу я… — наконец сказал он. — Тебя можно сравнить со складом сияющего золота, если иметь склад ума лавочника, или со складом смертоносного оружия, если иметь склад ума бойца, или со складом необъятных возможностей, если иметь мой склад ума. Я предпочитаю свой. Из тебя прёт энергия, понимаешь? На тебя нельзя не клюнуть. На тебя клюнет даже мезозойская рыба. И рак тебе вослед свистнет. Я бы сказал, что энергия лезет у тебя из ушей, если бы в тебе была хоть одна дырка, из которой может утекать энергия. Ты девственница, дьявол тебя возьми, если ещё не взял. Потому что больше никто не сможет. За таких, как ты, в старину дураки действительно давали царство, чтобы потом и погибнуть. Ты ведьма от рождения, и ты с пелёнок развиваешь и аккумулируешь свою сексуальность. Ты — завершение Тантры. Ты светишься. Ты уже делаешь чудеса и не замечаешь этого. У меня жизнь ушла на то, чтобы достичь уровня, на котором ты сейчас, ссыкуха, а я ведь тоже не подарок. Ты — мастер Калачакры, если ты понимаешь, что это такое. Конечно, ты не настолько наивна, чтобы не понимать кое-что. Но то, что ты понимаешь насчёт себя, — это мелочь. Если бы ты понимала всё, то не сидела бы здесь… — Он вдруг осёкся и застыл с открытым ртом, стеклянно уставившись на Эвелину. Так он сидел довольно долго, потом отвёл глаза и сказал как-то безжизненно: — Не надо никакого живца.
Ты просто пойдешь и вышвырнешь того типа отсюда. А я тебе смиренно объясню кое-какие мелочи. Взамен за позволение поцеловать твоё золотое копытце.

Вставать очень не хотелось, и в голове ещё крутились обрывки странного сна. Но нужно было очень. Эвелина выбралась из-под мехового одеяла и выскочила под открытое небо. Солнце уже светило вовсю. Она, торопясь, стянула прилипающие лосины и присела на корточки прямо возле полога шатра. Мимо прошёл мужчина, ведя в поводу двух лошадей, молча кивнул ей, она так же молча мотнула встрёпанной головой. Встала, завязывая вокруг пояса шнур, с удовольствием, не щуря глаз, посмотрела на солнце. Свежий ветерок принёс запах. Её ноздри расширились, впитывая тонкую, остро возбуждающую струйку. Крыло ветра, как неуловимое и необъятное полотнище китайского шёлка, было сплетено из разноцветных нитей: серо-зелёная, горькая полынь, желто-зелёная, терпкая, бальзамическая — тысячелистник, серо-голубая, кислая, острая — терновник. Среди них тёк ярко-оранжевый, тёплый, сексуальный аромат разлагающейся плоти. Смерти. Жизни. Эвелина нырнула в шатёр, не глядя, в темноте, нашла нужную вещь и выскочила наружу.
Ветер переменился. Но это ничего не значило. Посвистывая сапогами по влажной ещё кое-где траве, она прошла в просторный загон из жердей, где играла в одиночестве крутобёдрая, тонконогая красавица кобылка-трёхлетка. Кобыла с удовольствием обнюхала смеющийся рот Эвелины и сама всунула точеную головку в оголовье из мягкой промасленной кожи. Трензель как бы невзначай скользнул мимо её нижней губы, красавица скосила весёлый глаз в грозовые глаза Эвелины, и обе рассмеялись. Широко взмахнув облитой серой замшей ногой, Эвелина взлетела на тёплую спину подруги. Кобыла как бы удивленно попятилась и вдруг прыгнула с места, словно кошка, взметнув копытами в воздух клочья дёрна. Их проводили взглядами пара-тройка мужчин и пара-тройка женщин, снующих меж чёрных шатров, но никто ничего не сказал. Высоко и неподвижно, как кобра, неся великолепную голову, почти не двигая корпусом, красавица Анеере летела, выбрасывая вперёд сначала правую переднюю и левую заднюю ноги, затем, с неуловимым интервалом, — левую переднюю и правую заднюю. Для неопытного наблюдателя это выглядело как вихрь копыт и клочьев травы, он мог только удивляться, отчего всадница не шевелится, даже не покачивается, держа спину и голову совершенно прямо — на одной линии.
Они вонзились в рощу очень толстых, низких и кривых дубов, стоящих широко, отталкивая друг друга почти горизонтальными ветвями, и, проткнув её насквозь, выскочили в степь, в солнце. О, степь! Запах здесь стал сильнее, и ветер, взрослый ветер, играя, упёрся лбом Эвелине в грудь. Время высоких трав прошло, ничто не сдерживало бег. Невысокий холм на горизонте быстро вырос, а горизонт убежал, испугавшись боя копыт. С первого взгляда было трудно понять, что это такое. Здесь запах стал густым, осязаемым, прижимая верхушки трав, тяжелые волны клубились, из них вздымался чёрно-белый конус острова. Появился звук, мощное гудение. Над островом перемещались миллиарды мух. Их было так много, что зелёный хитин преломлял свет, бликовал изумрудным и багровым, отчего над островом плавали радужные кольца, как от удара в глаз. Анеере фыркнула и отказалась идти. Да и не нужно было. Отсюда было уже хорошо видно.
В основании острова был, видимо, пологий естественный холм. Или искусственный. На вершине холма торчал каменный столб. Грубо и приблизительно отёсанный в виде человеческой фигуры. У фигуры были груди, выпирающий живот и женские бедра. На животе — клинообразный меч, на слепой голове — шапка или шлем в виде конуса. Всё вместе походило на лингам, устремлённый в небо. Ноги статуи утопали в пирамиде каких-то клубков, которые напоминали мотки свалявшейся шерсти, но были волосатыми человеческими головами с длинными бородами. Ниже лежали навалом руки, ноги, туловища с распоротыми животами и груды внутренностей. Нигде ни клочка одежды. Не было ни ворон, ни хищных птиц. Только облака мух. Из пирамиды выпрыснули два одуревших от счастья шакала и тупо уставились на Эвелину и Анеере. Убежать они не могли, потому что раздулись, как клопы. Поэтому, ковыляя и переваливаясь на раскоряченных лапах, они просто зашли за пирамиду и где-то там легли. Где-то там лёг и ветер. Движение прекратилось. Стало слышно, как потрескивает ткань неба в том месте, где её прожигало солнце. Эвелина становилась всё более неподвижной. Анеере застыла, свесив к земле блестящую нить слюны. Только каменная баба волокла к себе по изломанным трупам ползучую тень.
Потом гудение мух стало другим, в нём возникла низкая органная нота. Солнце вошло в зенит. Идол со всхлипом втянул в себя кровавую кляксу. Сначала Эвелина почувствовала, потом увидела, как у подножия холма возникло кольцевое свечение. И почти сразу к ногам Анеере скользнул радужный сегмент круга. И ещё, и ещё. Концентрические круги, розово-зелёно-голубые, постепенно наливаясь интенсивной синевой, начали подниматься к вершине конуса, одновременно расширяясь и бесшумно улетая к окоему. Анеере мелко задрожала. Часть световых кругов, разбегаясь, проходила теперь через грудь Эвелины. Эвелина ощущала их как волны холода. Звук, издаваемый мухами, снова изменился. Шакалы по ту сторону холма начали неуклюже карабкаться по разодранным трупам. Солнце горело, как ослепительная звезда, потому что вокруг стало намного темнее. Яркие световые кольца добрались уже до подножия идола, и теперь весь холм испускал круговое свечение. Тяжелый трупный смрад улетучился. В похолодевшем воздухе начал распространяться аромат голубого гиацинта. Движения мух перестали быть хаотичными. Насекомые стали формировать вокруг каменного столба подобие фигуры.
Эвелина видела образование эгрегора уже неоднократно. Но она так никогда и не смогла уловить, что происходит. Потому что в этот момент безвременья линейное течение времени прекращалось. И невозможно было понять, то ли Звезда, отрываясь от плоти Солнца, падает на Землю, то ли Звезда, возникшая из Земли, ударяет в Солнце. Так или иначе, но в центре человекообразного объёма, образованного медленно кружащимися в одном направлении насекомыми, поглотив собой каменное изваяние, возник столб света, соединивший вершину холма и небо. В то же мгновение мириады светящихся точек вспыхнули, нарисовав в тёмном воздухе ажурную человеческую фигуру, и тут же осыпались вниз звёздной пылью. Столб света исчез, и на его месте встал столб темноты, быстро исчезающий в светлеющем воздухе. Вниз по холму из тел легко сбежал по направлению к Эвелине человек в сопровождении двух крупных чёрных собак.
Пока он шёл к ней, почти скользя поверх короткой рыжей травы, Эвелина с наслаждением всматривалась в его весёлое лицо. Человек был изящен, строен, широкогруд. Когда он приблизился и Эвелина спрыгнула с лошади, приняв его протянутую руку, стало видно, что он почти одного с ней роста и одет почти так же — в серые лосины и сапоги, вот только рубашка его была белой, а не чёрной. Зато волосы и глаза точно как у неё, чёрные и серые. В глаза бросилось бы стороннему наблюдателю (если бы кто- то смог за ними понаблюдать), что они вообще оказались очень похожи, почти как брат и сестра. Визави был, однако, постарше, лет двадцати семи. Анеере напряглась, увидев собак, но молодой человек шутливо дунул ей в нос, огладил грудь, и она, дёрнув головой, доброжелательно хрюкнув, расслабила подтянутую было заднюю ногу. Потом они как-то очень быстро оказались в другой местности, там они лежали голые на белом горячем песке, возле неширокой речки, среди розовых гранитных глыб, где пришелец, смеясь глазами, ненадолго отрывал язык от пальцев на её ноге и учил её чудесам. Анеербе видно не было, но она находилась где-то рядом. Некоторым образом там, среди розовых гранитных камней, всё находилось рядом. Пришелец, который был и хозяином, гладил пальцем розовые Эвелинины соски и указывал пальцем на её отца, сидевшего в своём чёрном шатре на груди голой Эвелининой сестры, выжимая ей в рот сок мраморных мухоморов, и объяснял, смеясь:
— Моему бедному, глупому, блудному сыну так понравилось играть с сиськами своих дочерей и правнучек, что он торчит там, как гриб, на памяти уже семнадцатого поколения. Он ничуть не изменился с тех пор, как впервые заглянул между ног своей пятилетней сестре, и до сих пор считает, что его член — это башня, соединяющая его с могуществом. В чём был не так уж далёк от правды. Но, правда, его мусор и могущество его — плесень. Он заигрался, бедный малыш, он превратился в стяжателя сил, ему понравилось убивать. Он действительно научился выжимать кровь из своих врагов, как сок из мухоморов, сам научился — честь ему и хвала, но враги- то его — козявки. Он увлёкся, играя злодея в балаганной пьеске, которую сам же и сочинил, к нему приросла козлиная шкура, и он вцепился в неё так, что я не могу его оттуда вытряхнуть которую сотню лет. Он научился прятаться от меня, прохиндей, представляешь? А ведь несомненно талантлив, а ведь мог бы стать надеждой и опорой, но полюбилось ему жрать дерьмо, повенчан с грязью, как свинья с ножом. Сам дополз до идеи перехода, нашёл и сделал, но какой ценой? Я мог бы показать ему, как это сделать при посредстве одного таракана, но его не устроит таракан, он хочет Пирамиды Смерти и в этом-то как раз и не отличается от таракана, щенок. Он фигляр, Эвелина, но фигляр опасный, гениальный фигляр. В конце концов, не имея ничего, кроме пары мозолистых рук и пары натруженных тестикулов он сумел создать тебя. И я думаю, он пойдет ещё дальше, старый, похотливый сатир, или он не мой сын. Он будет воссоздавать тебя раз за разом, пока не создаст алмаз, не огранит кристалл, с помощью которого можно прожечь небо. Я не думаю, что ему нужно это самое небо, ему нравится сам процесс, или я не его отец. И ему хочется заглянуть в дырку, он вообще любит заглядывать в дырки, ты знаешь. Он мальчишка, он никогда не повзрослеет, если бы повзрослел, то давно уже согласился бы умереть. Прошу тебя, будь осторожна с ним. Он ведь знает, в отличие от тебя, что никто никого не способен убить. И он любит тебя. Поэтому он с любовью подвесит тебя на дыбу, изнасилует и подвергнет вивисекции, твой папа. С любовью. Но тебе не станет от этого легче. Хотя кто его и тебя знает — в тебе его гены. Смотри, смотри! С каким выражением на козлином лице он засовывает ей член в рот! Я понимаю, селекция, но в рот-то зачем? Ты слышишь этот скрип? Ты думаешь, это скрипят его кости? Нет, это он скрежещет зубами оттого, что у него один член, а не десять и не сто.
А ведь я мог бы помочь дельным советом. Но нет, всё сам. А знаешь ли ты, почему этот маньяк сам не ходит к Пирамиде, почему он подсылает тебя? Нет? Он боится. Он ничего не помнит, но догадывается. Он жутко подозрительный. Он охраняет своё неведение. Он догадывается, кто стоит за всем этим, но знать не хочет. Он понатыкал вокруг своих дурацких каменных баб и приносит им жертвы, потому что не хочет взглянуть в лицо реальности. Мне. Потому что это лишит его цацок. Придётся идти домой. А дома всё его в морщении лба и судорогах чресел накопленное могущество — пыль. И придётся расстаться с ножами, мухоморами и половыми игрищами с гипервентиляцией. Придётся взять на себя ответственность. За себя. А здесь какая ответственность? Здесь он живёт в линейной прогрессии, ему интересно, он не знает, что за углом, — это спорт. Боги его ведут, дьяволы, духи ему шепчут, а с него-то какой спрос? Кто спросит? Люди? Он только счастлив будет — это часть игры. С людьми ввязаться в драку ему слаще влагалищной смазки. Он же маг! Он век, века посвятил тому, чтобы научиться войне. И научился. Кто ему здесь соперник? Он же среди баранов великий воин. Зачем же ему идти к великому воину, перед которым он сам баран? Он живёт в предвкушении высшего кайфа — столкновения с таким же колдуном, который имеет реальный шанс натянуть его на свой бубен.
Теперь ты понимаешь, в чём сила притяжения Земли? Сладость низвержения в Ад? Прелесть Падения? Это сужает безграничные перспективы, которые всё равно что Ничто, до точки, которая есть Всё. Точки зрения. И дарит извращенцам растянутый оргазм становления, борьбы, эволюции через движение от точки к точке. Твой папа — наркоман, изобретатель свастики, мастер наслаждения Вечным Проклятием. Жизнью. Ролью. Плотью. Ты — плоть от плоти его, Эвелина, у тебя нет выхода. А потому — сражайся! Умножай наслаждение! Будь сильной, и ты испытаешь больше Боли! Но помни, что так же, как Бесконечность сходится в точку, Точка разворачивается в бесконечность. Окончив тропу человека, Человек восходит на путь Богов. Где заканчивается путь Богов, Эвелина?
Всё закончилось, как всегда. Эвелина сидела внутри неровного круга чёрных камней, привалившись спиной к одному из них. Спина затекла. Рядом лежала на боку, подрагивая во сне ногами и кожей Анеере. Как всегда после свидания со Светозарным, тело Эвелины сохраняло интенсивное воспоминание об испытанном сексуальном наслаждении. И, как всегда, сунув руку между ног, она не обнаружила никаких его признаков. Всё, как всегда, на месте. Где заканчивается путь Богов, Эвелина? «Здесь!» — выкрикнула она в голубое небо и покатилась по земле, круша упругими бёдрами мелкий гравий. Анеере испуганно вскочила, едва не задев её копытом, и встала, всхрапывая и подёргивая ушами. Эвелина била кулаками, раздирая в кровь руки и упираясь пятками в убитую глину. Огонь бушевал в её груди, она чувствовала себя Солнцем, запертым в скорлупу человеческого тела. Ей было мало места в этом теле, на этой Земле, в этой Вселенной. Она не знала, где взять силы, чтобы смириться со своим ничтожеством. И кричала, кричала, кричала в небо, срывая голосовые связки.
Однако сила слабого человеческого сознания безмерна. Она способна удержать силу тысячи Солнц. И Эвелина постепенно успокоилась. Дала Анеере облизать окровавленные руки, стряхнула с тела пыль, натянула лосины и сапоги. Рубашку обвязала вокруг талии и поехала домой. Солнце пекло, несколько раз они пускались в галоп, чтобы ветер мог охладить лицо, грудь и подмышки Эвелины. Тогда она бросала повод, поднимая руки, и пропускала чёрное облако своих волос через расставленные пальцы. Но в целом дорога домой оказалась дольше.
Когда они подошли к шатрам, солнце уже село на верхушки деревьев. Эвелина с наслаждением растёрла спину Анеере соломенным жгутом и пустила её погулять по траве до сумерек. Она повернулась, чтобы идти к Зварцо, и тут же натолкнулась взглядом на него, стоявшего за её спиной. Глаза Зварцо пугали его врагов. А поскольку друзей у него не было, они приводили в ужас всех. Он знал об этом и пользовался этим. Глаза его были очень светлыми. На лице цвета тёмной бронзы — почти белыми. Волосы его были чёрными, как у Эвелины, хотя и не такими роскошными, и стянуты на затылке узлом. Высокий залысый лоб покрывала голубая и зелёная руническая татуировка. Такая же татуировка была под глазами, на видимой части скул и шеи. Щёки, подбородок и верхняя губа скрыты короткой жёсткой чёрно-седой щетиной. Одет он был так же, как Эвелина, и так же, как и она, обнажён по пояс. Блестящая щетина, стекая по кадыку, чуть редела в горловой ямке и переходила на широкой груди в густую чёрно-белую шерсть, очертаниями напоминающую парящего орла. Зварцо был невысок, мускулист, строен, и даже в его неподвижности таилась вся сумма молниеносных движений змеи или дикой кошки.
— Ну? — сказал Зварцо и усмехнулся, обнажая крепкие кривые зубы.
Эвелина так же усмехнулась и положила руки на бёдра, как и он. Отчего они стали ещё более похожи. Неудивительно, поскольку Зварцо был не только отцом, но и дедом Эвелины.
— Зачем ты давал Ингре хаому? — спросила она, глядя в его белые глаза со всей возможной наглостыо.
Ей было совершенно безразлично, во всяком случае, в данный момент, зачем Зварцо давал игре мухомор. И что он с ней вообще делал. Но момент требовал движения. Любого. Иначе в сумасшедших глазах Зварцо, она знала это по опыту, можно было утонуть. Она знала также, что любой мужчина на её месте уже лежал бы на земле, зажимая руками выпадающие кишки, а любая женщина уже сидела бы на земле, зажимая руками голову и визжа от нестерпимой боли в ней.
Но Зварцо всплеснул руками и согнулся от хохота.
— Так вы подглядывали за мной? — спросил он, отсмеявшись и утирая грязноватым пальцем слезу с татуированного века. – А что вы ещё делали, кроме того, что подглядывали за мной?
Он упёрся взглядом Эвелине в низ живота. Она почувствовала во влагалище нарастающую щекотку, как будто там подмигивал мохнатый глаз Зваоцо, всё быстрее и быстрее. Стиснув зубы, она отвернулась и через плечо посмотрела на Анеере. Анеере подняла голову от травы и подошла к ним.
— Жваршо, штарый кожёл, — сказала она, ужасно шепелявя.
Зварцо упал. На этот раз приступ смеха был таким интенсивным, что Эвелина начала опасаться за отца, — он катался по траве и выл. Из-за шатров стали появляться люди, но стоило Зварцо глянуть в ту сторону — и все исчезли.
— Ладно, — сказал он, поднимаясь сначала на четвереньки, потом на ноги. — Достаточно, ты убьёшь меня. Я вижу, он научил тебя полезным вещам. Пошли ко мне.
Эвелина похолодела. Она по-настоящему боялась этой беседы.
В шатре Зварцо развалился на засаленных подушках и махнул ей рукой — садись, мол. Эвелина села, развязала рубашку и начала медленно натягивать её на себя, соображая, с чего и как начать
— Ну? — требовательно сказал Зварцо. Смеха в его голосе уже не было. Одна сталь. Никто бы и не подумал, что этот человек вообще может смеяться.
— Он сказал, — Эвелина рывком просунула голову в ворот рубашки и резко выдохнула, — он сказал, что правда твоя – мусор и могущество твоё — плесень. — Она замолчала, стиснув зубы.
— Вот как? — Зварцо иронически поднял брови. Нагнулся к очагу, взял с углей маленький медный котелок на ручке и плеснул себе в чашку какой-то зелёной пены. Сделал пару глотков, вытер губы ладонью. Эвелина начала дрожать. Всё замечающий Зварцо, протянул ей чашку:
— Пей.
Она сглотнул а. Рот её и гортань свело от полынной горечи. Непроизвольно скривившись, она протянула чашку назад. Зварцо легко оттолкнул её руку.
— Пей.
Подавляя спазм, она глотнула ещё раз. Дрожь прекратилась, в голове стало светло и ясно. На этот раз Зварцо сам взял чашку из её рук.
— Чем ещё осчастливил нас Светозарный?
— Он сказал, что ты боишься взять на себя ответственность. — Эвелина опустила голову и стала смотреть в пол. — Что ты его сын. Что тебе больше тысячи лет…
Зварцо невесело хохотнул, покручивая в тонких пальцах чашку.
— Отец лжи, — сказал он. — И не отец он мне, а брат. Забывший мой день рождения. Не знаю, почему он избрал такую манеру общения с тобой. Наверное, есть на то причины. Он ведь умён, Эвелина, он самое мудрое существо во Вселенной.
— Бог? — выдохнула Эвелина, но не губы её приоткрытые произнесли это, а распахнутые глаза.
Зварцо, однако, вполне обходился без слов.
— Бог? — переспросил он. — Он сам делает богов. Тебя, например. Вот только не знаю, понимает ли он это. Наверное, понимает. А могущество моё — плесень, да. Там, — он ткнул пальцем вверх, — но не здесь. — Он опустил палец вниз. — Ведь тот факт, что он приходит сюда к тебе, моей дочери, говорит о чём-то? А ведь он не смог бы прийти, если бы я не позволил. Он может прийти в место человека только в качестве человека, то есть родиться, чего он не может. Пока. Позволить себе. Или через эгрегор. Который создаю я. И ещё я создаю закваску. Вас. Он не верит, что получится вино гнева. Он хотел бы просто взорвать весь свинарник. Но наша старушка, — тут Зварцо неожиданно наклонился и нежно поцеловал землю меж своих ног, — слишком сильна, даже для него. Он — Свобода. И пути его прямы и быстры. Но не здесь. Здесь я, муравей, ползу со своим выводком и пути мои для него неисповедимы. Но ты обязана учиться у него. Ты всё равно мало что поймешь, даже к концу жизни, даже когда тебе начнут поклоняться, как богине. Там, где есть бог и поклоняющийся, бога нет. Но через тысячу, десять тысяч жизней придёт твоё время. А пока — слушай. Все семена взойдут. — Речь Зварцо становилась всё непонятней, но Эвелина слушала жадно. — Меня называют колдуном, злобным чародеем, чёрным магом. Это либо истина, либо ложь. Всё зависит от точки зрения.
Точка зрения не висит в пространстве, она принадлежит её носителю. Кто носитель этой точки зрения? Люди. Кто такие люди? Люди — это существа, которые считают, что они есть тело. И живут ради потреб и непотребств этого тела. Что отличает их от нормальных животных? Разум. Разум делает их больными животными. Сумасшедшими. Заразными. Разум, принадлежащий животному, делает его бешеным. Любые средства индивидуального или массового уничтожения бешеных собак оправданы и высоконравственны. У банды вшивоносных меченосцев, растерзавших двух моих сыновей, была своя точка зрения, я унавозил её носителями Холм Силы. Всё, что для нас плохо, — для них хорошо. И наоборот. Они называют Богом всё, что способствует закреплению их животного существования, а Дьяволом — всё, что мешает. воровать и убивать. Их Свет — Тьма кромешная невежества и злобства, а Тьмой они называют лучи Света, жгущие язвы их грехов. Они боятся Света, они слепнут от него воистину, как бешеные собаки. Воистину Свет для них Тьма, а Добро — Зло. Поэтому для них я — чёрный маг, злой колдун. Я абсолютно бескорыстен, не заинтересован ни в каких плодах никакой деятельности, они — абсолютно корыстны, для них эти плоды и есть жизнь.
Как же они могут понять моё Добро? Почему же они столь отвратительны? Почему само их существование оскорбляет лик этой прекрасной Земли? Да потому, что многие из них — люди! Не животные, понимаешь? Они — чистые духи, боги. Каждый человек из них — это Звезда. И понимание этого — у каждого человека на кончиках пальцев. Но не хотят! Они — мои братья, в том числе и убогие вервольфы, оставившие шкуры у Столба Силы. И всё, что я могу сделать для них сейчас, — это убивать. Убивать как можно больше и как можно чаще. Чтобы они не задерживались здесь и не обрастали шерстью кармы. Крутить быстрее колесо смертей и рождений. Пребывание вне тела — их шанс. В конце концов они начнут вспоминать себя. Это произойдёт и без меня. Не пастух я братьям моим, мне бы детей своих упасти, вас, которые станут закваской земли, причиной брожения и движения к Свету.
Поэтому я должен сражаться, упасая вас от братьев моих. Они не волки. Волки-хищники. А люди не хищники. Они — паразиты. Это единственный вид живых существ на планете, который приспособился к внутривидовому паразитизму. Они не могут существовать вне вида.
Что даст на выходе внутривидовая борьба в сообществе паразитов? Линию сверхпаразитов. И паразитарную иерархию, где верхний питается нижним, а нижние — ближними. Все вместе — ядовитую разумную биомассу. Биомасса — эгрегор. Что будет точкой силы, разумом, гением такого эгрегора? Богом? Единый, Неделимый, Всемогущий Сверхпаразит. Который наказует и милует. Которому принадлежат все плоды и который ими наделяет, то есть от щедрот своих позволяет на себе паразитировать. Какой ещё Бог может быть у существ, не знающих других отношений, кроме дать-взять? Этот Бог и есть для них Свет, Добро и Любовь. А всё, что вне его, — Тьма, Зло и Дьявол. Ревнуя во имя своей Любви, они способны на любое зверство, в котором, возможно, и заключено их спасение.
Самое страшное, что может произойти с тобой, Эвелина, в этой или последующих жизнях, — это заразиться от них, ослепнуть от их Света, стать одним из человеко-тел. Это и есть вечное проклятие, о котором твердят их жрецы, гибель души. Потому что смерть не даст освобождения. Вихрь силы, эгрегор, образованный совокупным сознанием человеко-тел, уже сейчас достаточно силён и будет становиться сильнее по мере количественного роста человеко-массы. Поэтому, если ты человек, он будет подхватывать тебя после каждой смерти и снова вбивать в эту чёрную дыру человеко-жизни. В Ад. Без памяти. Но если ты здорова, если ты не заражена гуманизмом, если ты — не человек, ты под охраной Матери-Земли. Человеческий эгрегор — это просто муравьиная куча внутри колоссального и несравнимо более мощного Эгрегора Земли и её Гения. Земля — осознающее Существо, Женщина, Мать, Сила. Ад — это не Земля. Ад — это человеческое сознание, слабость. Под защитой Земли ты минуешь человеческое сознание и будешь рождаться вне эгрегора людей. Ты будешь всегда оставаться тем, что ты есть, чистым духом, влюбленным в Землю-Мать и получающим от неё тело для того, чтобы наслаждаться её любовью. Такова была судьба всех людей, всех чистых духов, но они забыли, они стали раковой опухолью, они стали Адом. Ты здесь для того, чтобы помочь им вспомнить. Они твои братья и сёстры. Люби их! Убивай их! Под всей их грязью — они Звёзды!
Самое страшное изобретение Человеческого Гения — это деньги и религия. Это два кольца кандалов, увековечивающих рабство. Поэтому самые страшные враги рода человеческого, убийцы духа, мразь и порождение мрази — это лавочники и жрецы. В тот день, когда жрец скажет, что любая власть от Бога, они станут Кругом, Чёрным Кругом, линией сверхпаразитов, и лавочник напишет на своих деньгах: «С нами Бог!» Вот для чего ты здесь и будешь здесь. Для того, чтобы сражаться. Для того, чтобы уничтожить Чёрный Круг, цивилизацию паразитов. Взорвать Ад. Для того, чтобы принести своим братьям и сёстрам Свободу.
Но просто идти по линии единичного уничтожения сверхпаразитов бессмысленно. Человеческий эгрегор слепит сколько угодно тел. Чтобы взорвать Ад, надо уничтожить Гения Человеческого Эгрегора, раздавить паука — их Бога. Никто не сможет этого сделать, кроме людей. Никто во Вселенной не может пойти против воли людей, которые сами и есть Боги этой Вселенной, в безумии своем создавшие своего Бога. Понимаешь ли ты меня? Понимаешь ли ты теперь, что вне и сверх Бога человеко-тел, который есть мразь и Дьявол, должен существовать и существует Бог человеко-звёзд, который есть Самосущий Свет и Любовь? Понимаешь ли ты, что люди в ослеплении своём за Бога принимают горсть грязи, порождение грязного ума, а Бога истинного зовут Сатаной? Человек — раб Божий, услышав Благую Весть, возопит: «Но почему? Почему Великий и Сильный не вмешается? Не положит конец ослеплению? Не растопчет Слабого?» Человек-Звезда ответит: «Кто? Кто тут может вмешаться, если ты сам всё это и делаешь? Если ты сам и есть поле боя, на котором сражаешься сам с собой и топчешь самого себя? Выйди победителем! Победителем — выйди! Уйди. Разорви Круг. Ты станешь победителем, когда не станет ни победителя, ни побеждённого». Как это может уложиться в сознании вшивоносного меченосца, ловящего свой хвост? Никак. Никто никому не может помочь. Можно было бы предположить, что вслед за инволюцией, заворачиванием Духа в покровы, наступит эволюция, освобождение Духа от иллюзии. Но этого не происходит. Не будет Конца Света. Потому что и «до» и «после» — это тоже иллюзия. Всё происходит сейчас и больше никогда не происходило и не будет происходить. Освобождение — это частное дело каждого, персональный и бесперспективный Армагеддон. И всё-таки мы сражаемся! Стоя на своей груди. Мы все — вшивоносные меченосцы, в безнадёжной погоне за собственным хвостом мы движем Вселенную. Ты можешь это понять? Нет? Так сражайся!
Зварцо закричал, воздев к небу каменные кулаки:
— Сражайся в безумии свастики, обреченной на вращение! Возвращая мир, сражайся против всего мира! Возлюби брата своего смертью без конца! Подари ему поцелуи страдания! Пусть они сорвут с его лица лицемерную плоть, самая искренняя улыбка — улыбка черепа! И пусть он сгорит в огне твоей любви!
Крик Зварцо, его белые глаза, зелёная пена муторно закрутили Эвелину в грязно-сером, темнеющем водовороте, и водоворот выплюнул её на нечто твёрдое. Несколько мгновений она ощущала себя прилипшей, примагниченной к какому-то колоссальному булыжнику. Её охватила паника, она хотела крикнуть и не смогла, но глаза открылись. Она увидела эту чудовищную глыбу и гнойный, давящий горизонт, рванулась изо всех сил.
Тело её испытало удар и сотрясение, как если бы было сброшено с большой высоты, и она очнулась в незнакомом месте. Которое рывком стало знакомым. Это был дом Зиггерта, городской дом. Цокольный этаж той самой гранитной пирамиды. Эвелина лежала на спине, на чёрном мехе. Одежды на ней не было. «Роллекс», однако, присутствовал и показал, что визит к Зварцо длился семь часов. Она начала одеваться, чувствуя себя зверски голодной, и с удивлением поняла, что ей жарко, хотя разум и интуиция подсказывали, что на самом деле в подвале довольно прохладно. Тело её оказалось покрытым потом, кожа горела, как после долгого пребывания на солнце. Воспользовавшись только лосинами, она босиком пошла наверх, держа рубашку в руке. Её слегка покачивало, но в целом самочувствие было превосходным, лёгким.
Зиггерт сидел перед компьютером в полутёмном кабинете, голубой свет играл в линзах его очков. Едва Диана возникла на пороге, он бесшумно обернулся к ней в винтовом кресле.
— Есть хочешь? — спросил он.
Она хотела, но некое странное чувство пресекло импульс, уже метнувшийся в нервы шеи, и помешало кивку состояться. Внезапно этот компьютер, и эти очки, и это кресло, и кабинет, и сам Зиггерт, и даже собственное тело показались ей изделиями какого- то идиота. Топорными, бессмысленными — хламом. Она и представить себе не могла, до какой степени путешествия меняют восприятие. Искрой мелькнуло удивление: а что она вообще здесь делает? Сменившееся опасением: а сможет ли она вообще здесь жить? Она прошла вперёд и остановилась напротив Зиггерта, вплыла в голубой свет экрана, розовая кожа её груди стала зеленоватой.
— Я думаю, мы больны, Зиггерт, — сказала она.
— Ну конечно, — ответил он, неуверенно ухмыльнувшись. — Какой нормальный человек беседует с Люцифером?
— Не юродствуй. — Она стиснула ладонями груди и стала ещё больше похожа на русалку, ей нужна была боль, чтобы ощутить себя вещью. — Тебе не кажется, что жизнь — это болезнь, паралич? Мы можем двигаться куда хотим, делать, что хотим и где угодно. Мы можем общаться с богами, мы сами — боги. И что-то вбивает нас в тело, в полутруп. — Она стиснула груди ещё сильнее, соски торчали между её напряженных пальцев, как каменные. — Это смешное биочеловечество с его смешной цивилизацией. Эти кризисы, тампаксы и паровозы. Вся эта куча мусора, их ценности, которую они сидят и перебирают, как дебилы своё дерьмо. Зиггерт, зачем? Мы не отсюда, я не хочу никого спасать! — Она уже кричала. — Давай уйдем!
Лицо Зиггерта помертвело, но он оказался спокоен.
— Это не тебе решать, — сказал он тихо, сквозь зубы, — ссыкуха, мокрощелка. Ты уже тысячу раз уходила, и далеко ты ушла? Ты не можешь уйти от ответственности. Мы все здесь копаемся в дерьме, и ты не лучше других. Ты не можешь уйти, пока самый последний говноед не станет таким, как ты. Не вспомнит себя. Отсюда можно уйти только скопом, всем вместе, ты понимаешь это? Болезнь? Это не болезнь, это тюрьма. С удовлетворенными инстинктами — в качестве цепей и решёток. Со стенами в обличье красоты. И страхом смерти, стерегущим дверь в Свободу. Закружилась твоя голова, а ты только пару раз высунула её из подвального окна. Сядь, хватит тискать сиськи, оторвёшь.
Он встал с кресла.
— То, что с тобой происходит, нормально, — продолжил он, возвращаясь от холодильника с тарелкой бутербродов и стаканом виноградного сока. — Ешь! — Он двинулся к кофеварке. — Со всеми так бывает. — По комнате распространился аромат засыпаемого в агрегат свежеразмолотого кофе. — Возвращение в физическое тело всегда шок. Это как смерть. Но ты делала это уже миллион раз. Вспомнишь — привыкнешь. — Аппарат тихо загудел. — А пока учись владеть эмоциями. Эмоция — движущая сила человеческого существования, это энергия в той форме, в которой человек может её использовать. От тебя зависит, будет эта энергия вредной или полезной. Ты придаёшь значение, плюс или минус, между которыми течёт твоя жизнь. А ты не придавай значений. Бери и используй любую энергию. В том числе и ту, которую отдаешь. Не имей сопротивления. Не сражайся. И так побеждай. Вот в чём смысл ненасилия — себя не насилуй. А руку, ударившую тебя по левой щеке, оторви по локоть. Возлюби ближнего своего, как самого себя. Прими в себя его ненависть и обрати в любовь. К себе самой. Верни ему свою любовь. Пусть она испепелит его. И сделает его свободным. Каждый удар, оставшийся без ответа, убивает ударившего, закрепляя его в его телесном сознании. Люби брата своего. Не прощай. — Зиггерт принёс и поставил перед Эвелиной чашку кофе. — Телесное сознание само по себе — это не болезнь. Это, возможно, одно из высочайших состояний духа, через которое дух может наслаждаться телом и влиять на этот план существования — физический. Даже Тот, Который говорит с тобой и учит тебя здесь, сам не может ничего!
Ты думаешь, мало не обременённых плотью, в том числе и весьма неслабых, болтается вокруг Земли, пуская слюни и заглядывая в щелку? Тебе в том числе? Думай об этом, заходя в душ, — это поможет сохранить тебе форму, принцесса. Телесное сознание — радость. Оно становится болезнью, когда закрепляется в качестве единственного. Идиот радуется всегда, но он болен. Он поедает свой кал — и радуется, потому что он — идиот. Идиот — это нечеловеческая сущность (и не единственная на двух ногах), которая впервые случайно обрела тело и обезумела от счастья. Примерно так, как мы ведём себя, впервые освободившись от тела. Твой слюнявый приятель из психушки, кстати, нечеловеческая сущность огня, саламандра, элементал. Старина Гофман не очень-то в них разбирался, верно? Будь с ним очень осторожна (я не имею в виду бедного старину Гофмана), он может развоплотить тебя походя, он понятия не имеет, что тебе вредно, а что полезно. Ты знаешь, что здесь был пожар, когда ты сдуру обратилась к нему за помощью? Ты знаешь, что горело? Я горел! И едва спас своё тело, придурок затеял повышать его температуру изнутри, начала сворачиваться кровь. И мне очень не нравится твой загар, Эвелина, твоя грудь в натуральном виде лучше, чем в жареном. Не проси собаку ни о чём — приказывай! Он же не понимает, он залижет тебя до смерти. — Зиггерт оторвал глаза от искушавших его грудей Эвелины, закурил и, поиграв языком, испустил змейку дыма. Его борода лежала голубым снегом на тёмном лице, линзы очков мерцали в свете компьютерного экрана. — Земля сама по себе — это не тюрьма, — сказал он. — Это дворец. Но поставь решётки, пусти колючку по периметру, и любой дворец станет тюрьмой. Что и произошло. Между человеком и человеком может быть такая же разница, как между тобой и палочкой Коха. Ну и что? Все здесь, под микроскопом. Все так называемые будды ушедшие — гата, гата, парасамгата, никуда не ушли. Все здесь. Более или менее. Дожидаются остальных. Я думаю, даже Светозарный родом отсюда. Земля — это какая-то особая точка в глазу Бога, а то место на Земле, где находимся мы с тобой, — самое особенное. Все начинается здесь, и все здесь кончается, по-другому не могу сказать, нет слов, но я чувствую это интуитивно. И сейчас, вот именно сейчас, что-то меняется. Наступает новая эра, новый фазис, сбывается речённое пророками. Сам порядок вещей трещит по швам, швы расходятся, и оттуда к нам заглядывает нечто. Вот-вот уже и небо свернётся, как свиток, и моря не будет. Старый мир кончается. Я это и чувствую, и знаю, и вижу — не надо быть метеорологом. Что-то должно произойти, уже происходит. Ведь не просто так появился я, появилась ты, появился этот автор. Раньше этого не было. Или было? Ты вот с помощью твоего Светоносного друга бегаешь по кольцу времени, как вошь по резинке от трусов, скажи, было такое раньше?
— По-моему, было, — задумчиво ответила Диана, вспомнив Зварцо, Пирамиду Силы и смеющуюся лошадь.
— Ну, я же сказал, кольцо, — отметил Зиггерт, глядя куда-то в сторону. — А ты замечаешь, девочка, — оживился он, — что, как только мы начинаем говорить о чём-то по-настоящему серьёзном, мы тут же утыкаемся в невозможность говорить об этом вообще, а? Как только мы перестаём мусолить жвачку повседневности, мы тут же обнаруживаем, что и жевать-то нечего, мы пытаемся укусить пустоту внутри круга, как собака хвост?
— А чего тут удивляться? — удивилась Диана. — Мир — это речь, а речь — это дырка от бублика, скажи: «О!», профессор, это единственное, что тебе по зубам. Я возвращаю в твои губы твое фаллическое хамство. Вместе с пожеланием отмусолить его до дыр. Ты, случаем, не ветеран войны, Зиггерт? Меня поражает твоя слюнявая некомпетентность.
— Ого! — обрадовался Зиггерт. — Ты прогрессируешь, это уже голос не девочки, но…
— Сатаниты, — спокойно закончила Эвелина, слегка удивляясь перепадам собственного умонастроения.
Зиггерт забыл курить. Дышать он тоже забыл.
— Я предполагал нечто подобное, — наконец выдохнул он. — Не очень удивлюсь, если ты и есть то, что должно наступить. — Он вдруг сполз на колени и юродски застучал лбом в пол, не забывая, впрочем, держать на отлёте дымящуюся сигарету. — Позволь поцеловать тебя… — мелькая очками, твердил он между ударами. — Ну хоть куда-нибудь. Я всерьёз предполагаю, — продолжил он, затягиваясь сигаретой, но не вставая с четверенек, — что этот акт может дать непосредственное просветление. Дар-Шан.
Диана расхохоталась. Зиггерт всё больше и больше нравился ей. Действительно нравился. Он сел на пол у её ног и сказал:
— Я убеждён, что так называемый Антихрист, Мессия Зла, обязан быть женщиной. Девой. А как же иначе? Чистый, нерастраченный Инь. Какой ещё Мессия может быть на Матери-Земле? Поздравляю, девочка, пусть ироды истребляют мальцов. Ты обхитрила их всех, любовь моя. И у тебя получится. Я склоняюсь к мысли, что Иисус был неудачной попыткой Светозарного вдолбить хоть что-то полезное в головы этих мудаков. Ведь центральной идеей вероучения было то, что тело преходяще, а дух вечен и собирать себе сокровища на земле — идиотизм. Всё остальное — антураж, попурри из пророков. Но, судя по тому, как удачно, несмотря на чистку Моисееву, идея духа была подменена идеей золотого тельца, здесь действовал специалист не слабее Иисуса Светозарного. Именно здесь, потому что он и есть князь мира сего — Антихрист. Тот, которого бизнес-попы зовут Богом. Цивилизация — его предприятие, и Царство его наступило давно, а никто и не заметил. Никто из баранов, из паствы. Потому что ушедшие из стойла: альбигойцы, тамплиеры, богомилы и мы, староверы — говорили прямо: Бог христиан — это Антихрист, Сатана. А называемый Сатаной есть Бог истинный, Светоносный. Говорили и вызвали на себя адские силы — геноцид. Потому что не говорить надо было, а резать и разбивать. Как Моисей, последний из евреев. Ты не пыталась найти хотя бы один подлинный текст староверов? И не пытайся. Их нет. Всё уничтожили. И подменили изуверскими байками. Все гримуары, Ключи, Книги Теней, учебники магии — из той же серии, фальшивки.
Зиггерт встал, пересел в кресло и заглянул в чашку из-под кофе. Ничего там не найдя, закурил.
— А выродившихся и утерявших свое первородство евреев гнали по той же причине, по которой Ирод уничтожал всех младенцев мужеска пола, — на всякий случай. Вдруг сохранился хоть один настоящий, не отвернувшийся от Бога своего? Зря. Не сохранился. Я думаю, они и коммерцией-то занялись со страху, дабы доказать лояльность системе. В чем и преуспели на свою голову в обоих смыслах. Но война не закончилась никогда. Мы проросли из подземелий, из плесени на костях праведников, мы навсегда похороним их рогатого Бога. Тот, кого жрецы Золотого Тельца зовут Антихристом и которого боятся до цыплячьего поноса, и есть Христос, Спаситель, Мессия, Майтрейя — Царство Его грядёт. — Зиггерт раздавил окурок в пепельнице и деловито добавил: — И которым, чует моё старое чёрное сердце, Эвелина Светозарная и является. В данных, конкретных обстоятельствах.
Юродства больше не было в спокойном тоне Зиггерта. А был странный аромат истины. Эвелина и отнеслась к заявлению спокойно, без надрыва. В конце концов, нечто подобное она уже слышала. И из более высокой инстанции.
— Слушай, детка, — снова встрял Зиггерт, вернувшись от кофеварки с двумя подрагивающими мензурками мокко в руках и дымящейся папиросой во рту, — вспомни Христа… — Он умостил напёрстки на столе, сел в кресло и вынул изо рта картонный мундштук. — Он родился, как все. В простой рабочей семье. Отец — плотник, безработный в основном. Мама — домохозяйка, мать не только Иешуа, но и двум его сёстрам, девой она стала потом. Рос, учился у отца ремеслу. Ходили всей семьей по городам и весям в поисках заработка. Когда Джош начал озвучивать кой-какие идеи, соседи говорили: «Это что? Сын того голозадого плотника и Марии?» И смеялись, имя палы так никто и не запомнил. Иисус был вполне обычным парнем, видишь ли, разве что странноватым несколько. А когда подрос и начал проповедовать, стал вполне обычным проповедником, каких в то время в Галилее, как и сейчас, было пруд пруди. Он и смерть принял вполне обычную — на кресте. По банальному обвинению в уголовщине. Рядом с двумя урками. Я к чему веду, Эвелина, — он прикончил кофе и наклонился, гася папиросу в пепельнице, — если ты — Христос, это вовсе не значит, что небо рушится. Небо рушится уже потом. Это вовсе не значит сплошное столповерчение и чудеса кромешные, кстати, все Иисусовы чудеса, включая хождение по воде и воскрешение Лазаря, вполне укладываются в нормальный выход энергетического тела. Поэтому не надо думать, что, если ты какаешь, имеешь дырку между ног и берёшь у меня баки, так ты уже и не Бог. Притом, надо отметить, что уж твою-то жизнь никак не назовешь обычной. С рождения фактически. А уж сейчас — тем более. Здесь ты, пожалуй, на Кришну смахиваешь. Куда там Джошу с его хлебами. Ты привыкай, привыкай помаленьку. Потому что, чует моя желчная печень, на этот раз Голгофой дело не обойдется. Тут дело посерьёзней затевается, как бы не Конец Света, не Армагеддон как бы. Вот ты не хочешь сообщить старику, где была, что видела. С кем пообщалась? А старик всё чует своим вомером, старый козел бороды не испортит. Говном.
Зиггерта передёрнуло, его лицо приняло выражение радости, как у закусившего мухомором лешего, узревшего писающую нимфу.
— А чует он, что распинать будут в этот раз распинателей, отделять, знаешь ли, козлищ от тельцов. О, боги! — вдруг заорал он, задрав к потолку красногубую пасть. — Ну почему, почему я не засадил тебе кривой кинжал своего члена, когда ты была без сознания? Вставши столпом у рубежей мира, я мог бы рассказывать ангелам, что поимел саму Ахура-Мазду!
Диана расхохоталась. Ещё совсем недавно, ещё вчера, может быть, она за эти слова выбила бы Зиггерту глаза вместе с очками. Но сейчас она смеялась. Искренне. Просто потому, что ей стало весело. Нравился ей этот Зиггерт, белобородый мудрый козёл, сернистый змий, Зорро Зла, астральный апостол. В грязном его умишке посверкивали бриллианты многократно крупнее умишка.
— Знаешь ли ты, Диана, — спросил Зиггерт, едва удерживая яркие слёзы в пределах глаз, почти касавшихся груди Эвелины, прямо через линзы очков, — что есть телец?
— Знаю, — кивнула Эвелина, — это бык.
— Правильно, — Зиггерт скатил в бороду солёную каплю изнасилованной похоти, — Бык. Символ мужского начала. И конца. Ваал. Молох. Аммон. Все их божества таковы — с рогами. Они лгут, утверждая вместе с глупым Элифасом, что ведьмы поклонялись рогатому Богу. Это — их бог. Чёрт. Ведьмы поклоняются Белой Богине. Диане. Их бычьи боги — двурогие символы их мужской слабости, олицетворения импотентного дуализма: Иметь — Не иметь. Именно эти два рога и вбили Андрогина, Адама-Кадмона, Человека Совершенного — в грязь. Как водка. Они лгут, утверждая, что Ева изошла из Адама. Мужское начало возникло в женской Вселенной, и не как плод, а как раковая опухоль. Бессильная, но всепожирающая. Вот где первородный грех, вот в чём родился Сатана — в мерзости разделения. Они лгут, что Солнце, податель жизни, олицетворение мужского начала. Солнце — сестра Земли и Луны. Оно — Андрогинна. Мужское начало, конечно, и в отличие от изначального женского не может ничего подать. Оно может только брать, жрать и орать. Посмотри на эту Землю, тебе нужны ещё доказательства? Псевдопассивность женского принципа несёт в себе все виды активности, как вода — все семена жизни. Псевдоактивность мужского на самом деле — болото инертности, в котором мы все и завязли, как мухи в дерьме мамонта. Этот фаллоиммитатор не даёт ничего, кроме иллюзий, это бесплодная пластиковая игрушка одержимости вещами. Это не пара настоящих, крепких яиц между ног — с яйцами можно летать ого-го как высоко! Это телесная эго-ориентация, привязка к собачьей будке собачьего существования, с его костью, сеном и геологической грязью. Это состояние крепостного МУЖИКА! — На этой впечатляющей ноте Зиггерт выдохся и устало откинулся на спинку кресла.
— У маленького Зигги была очень любящая мама, — мягко заметила Диана, — или очень инцестуальная большая сестра. Иначе я не могу объяснить странные перверсии твоей половой мысли. Не первитином же балуется вручную герр доктор Фауст со своим патроном? Поскольку, идя к женщинам, забывает не только плётку, но и мозги.
Диана наклонилась и твёрдо постучала пальцем в красивый лоб маленького Зигги.
— Уж тебе-то яйца, безусловно, летать не мешают, из них-то и прёт тебе в голову весь этот феминистический бред. Вот ты и залетел. Вынашиваешь Инь-мифологию. Вполне в свободном твоем духе — андрогинно, самодостаточно.
Ева задумчиво прикусила палец.
— Именно эта нечеловеческая самодостаточность и делает тебя нечеловеком. Но и по-нечеловечески уязвимым. Ты — порождение своего ума, брат. Но такое может позволить себе только Бог. И если твой ум ошибочен хотя бы в одной точке, то из этой точки сущий в ней Бог наказует тебя. Безошибочно. За дерзость. Бойся стать фикцией, брат. Я — твоя опора, держись за меня.
И Зиггерт действительно вцепился в руку Дианы. Другой рукой Диана отмерила ему полновесную пощечину.
— Не проиграй, Зигги, — тихо сказала она, когда Зиггерт втянул обратно в нос красную соплю. — Не преврати нас в иллюзию. Тебя треплет та энергия, о которой ты трепался, — энергия секса, она прёт у тебя из ушей. Из члена высосан твой постулат о главенстве женщин. Маньячий он и пацанячий. Но у пацана он вылазит в виде прыщей, а у тебя — в виде идеологии. Если продолжить твои спермо-рассуждения до логического конца, то упрёшься в точку. В точку до разделения. Которая и может стать точкой изначальной аннигиляции. Тебя и меня. К черту логику! Дуализм присущ проявленной вселенной. И отражен в частном способе существования белковых тел, в двух полах: мужском и женском. Но, мы то существуем как-то и где-то ещё! Возможно, в твоём дегенератском уме. — Эвелина рефлекторно слизнула кровь со своей ладони. — Именно я нахожусь настолько близко к твоему идеалу, Андрогину, насколько это вообще доступно человеческому существу. Потому что я — непроявленная женщина и настолько мужчина в своих проявлениях, насколько это доступно мужчине. Я — человек до разделения настолько, насколько это доступно человеку. Таким образом, я — совершенное существо в конкретном, оккультном смысле. Я — дева, не осквернённая ни прикосновением мужчины, ни вожделением к мужчине, и в качестве таковой являюсь предметом твоего поклонения и вне тебя не существую. И — твой сексуально-сакральный фетиш, Зигги, у меня плётка. — Эвелина вскочила на ноги, мускулы её живота напряглись. — Где есть ты, поклоняющийся мне, там я прыгну в середину тебя. И сделаю тебе больно. Очень больно, именно так, как ты хочешь. Ты ведь хочешь, Зигги?
— Сука, — пробормотал Зиггерт.
— Сука, — кивнула Диана, — в том числе. Как и все женщины. Но ещё и аккумулятор. Который приводит тебя в действие, — Диана рухнула в кресло, — и который ты заряжаешь. В том числе. — Диана хамски поскребла промежность. — Теперь ты понял, малыш?
— Понял, — мотнул бородой Зиггерт.
— Теперь ты понял, что случилось бы с тобой, случись тебе всерьёз подумать о том, чтобы коснуться меня кривым сучком твоего члена? — улыбаясь спросила Диана.
— Понял, — без улыбки ответил Зиггерт и на всякий случай ещё раз кивнул. — Прости, Светлейшая, бес попутал, ты никому не скажешь, нет?
Теперь Диана по-настоящему расхохоталась. О, этот Зиггерт. Он нравился ей всё сильнее и сильнее.
— Послушай, Эвелина, — сказал Зиггерт, — необходимо выровнять давление, эти перепады разнесут к дьяволу всю систему. Нисколько не оспаривая твоё первородство, я всё же настаиваю, чтобы ты сообщила, где была. Изложи содержание путешествий, будь добра. Чтобы мы не влетели, — он осторожно коснулся виска кончиками холёных пальцев. — У меня ведь больше опыта, Эвелина. Даже Христа кто-то водил за руку, пока он не научился ходить. Ты ведь могла, того не ведая, общаться с каким-нибудь дохлым шутником, решившим поразвлечься, без дела болтаясь по астралу. Во всяком случае, если бы я болтался по астралу, пусть и по делу, я бы бросил все дела, вдруг наткнувшись на такую голенькую принцесску. Уж будь уверена, я бы стал Саваофом, Буддой, Брахмой, да хоть самим Сатаной! Ради тебя я сменил бы не только курс, но и половую ориентацию. Умеючи, это совсем не трудно. Там, — он быстро ткнул пальцем в потолок, — знаешь, сколько там плавает всякого дерьма? Ты даже могла просто влезть в чей-нибудь сон, что случается сплошь и рядом. Вообще, астрал — это понятие фиктивное. На самом деле этих уровней — пруд пруди. И большинство из них просто отстойники человеческой канализации, не пахнет там никаким звёздным светом, совсем другим там пахнет. Достоверно ты никогда не знаешь, куда тебя вынесет. Если, конечно, кто-нибудь не тянет. Но кто тянет? Понятное дело, чтобы тянуть, силу надо иметь, дохляк на это не способен. Но там же есть не только дохляки. Я уже говорил тебе: ого-го, какие монстры там есть. А ты взлетала, как ракета, это факт. Но куда? И потом, эта твоя красная кожа, что за херня? Давай, ты расскажешь, и мы вместе обмозгуем ситуацию. Не надо меня стесняться, деточка. — Зиггерт расширил ноздри. — Ну, я же врач в конце концов, ра…
Диана посмотрела ему в глаза, и Зиггерт осёкся. В это время экран компьютера мигнул и на нём появилось чёткое видеоизображение: человек в чёрной майке и камуфляжных штанах сидел в кресле, положив ноги в армейских ботинках на ломберный стол, в руке его дымилась сигара.
— Привет, Фома, — сказал человек.
— О, майн готт, — выдохнул Зиггерт, — Цадди.
— Он самый. — Человек небрежно поскрёб на щеке трёхдневную щетину. — Самый грязный из жидов. — На груди его чёрной майки слева вдруг стала видна проступившая, как на экране компьютера, голубая Звезда Сиона. Он был удивительно похож на Зиггерта, только зачаточная его борода лишь слегка поблёскивала серебром. — Куда на этот раз будем вкладывать персты? — Цадди вытянул вперёд изящную руку. — Только без хамства. При даме… — Он отвесил лёгкий поклон в сторону Эвелины. — Решил вот заскочить без церемоний, как в старые добрые времена. — Он затянулся сигарой, и в комнате распространился ощутимый аромат хорошей «гаваны». — Зачем тебе, ветерану, прыгать по мусорным бакам вслед за нашей юной сестричкой? — Он снова отвесил поклон в сторону Эвелины. — Из штанов выскакивать. Вот он я. Чего изволите?
— Всего, — пожал плечами Зиггерт, — раз уж ты здесь. — И перечислил скучным голосом: — Истину. Свободу. Эвелину.
— Равенство и Братство, — кивнул Цадди и таким же скучным голосом продолжил: — Эвелина — твоя затея. Свобода — не моя. А вот Истиной я с тобой поделюсь. Своим собственным куском, камерад. — Он внимательно посмотрел в глаза Зиггерту, и Зиггерт снял очки. — Истина, брат, это такой бриллиант, у которого много граней, но нет бриллианта. Ты готов к сессии, профессор? Раз уж я здесь. Видишь ли, Зигги, есть Отец. — Цадди многозначительно поднял вверх два пальца с зажатой между ними дымящейся сигарой. — Конспектируй, феминист. Это — откровение. Не Мать, не Отец-Мать, не Абсолют. Именно Отец. Его знать не может никто. Ни Люди, ни Боги, ни Престолы, ни Господства, ни Власти. Ни ты, ни я. Именно в таком порядке. Но чувствуют Его все. От атома до создателя Вселенной, назовём его технически — Логос Вселенной, хотя, разумеется, у него есть собственное имя. Вот именно эту личность вышепоименованные сущности и зовут Богом — Логоса, Брахму, Демиурга. Но это не Бог, это работник Бога. Или старший брат, который распоряжается наследством. — Для меня. Отец не есть Вселенная. Отец не есть ни ты, ни я, ни все остальные, кто здесь есть. Потому что Его здесь нет. Но из него исходит энергия, благодаря которой всё есть. Здесь. Это понятно?
— Да, — решительно кивнула Эвелина, покосившись на промолчавшего Зиггерта, так как ей это действительно было понятно.
Цадди усмехнулся:
— Это смешная затея — пытаться изложить словами космические принципы. Поэтому выходит до смешного понятно. Ну и великолепно. Идём дальше. Все существа, от атома до Логоса Вселенной, — это точки пользования энергии Отца. Разной мощности. Но все — индивидуумы, личности, эго, «я». И некоторые, как я, например, со своим частным мнением по поводу. Но зачем всё? Зачем Папа затеял источать? Все теряются в догадках, никто не знает. Кроме меня. Я знаю. И вам скажу. Внимание, Зигги! Ахтунг! — Цадди повысил голос: — Ты скучаешь, ты эрудит, ты всё это уже где-то читал. Теперь пойдут секретные данные. Апокриф Люцифера. — Цадди выкатил глаза, и лицо его стало совершенно идиотским. — Потому что, что бы там ни думал Логос или Брахма, я — самое умное существо во Вселенной. Отец делает Другую Вселенную, вот что он делает. Понятно? Сейчас будет сложно, но ты поймешь. Он не может создать второго Себя. Надо объяснять, почему это невозможно? Нет? Великолепно. Потому что я и не смог бы. Всё, что я могу, — это возложить маленькую пластиковую бомбу на алтарь религии, обоснование невсемогущества Всемогущества — просто составная часть и побочный продукт моей хвалы Ему. Потому что Он может родить Другого Себя. Или Подругу Себя, как я сильно подозреваю, хотя это Его выражение ХУ вполне заменимо на УХ! Воистину могущество Его беспредельно, как круг.
И здесь имеет место магическое действо. Он испускает Энергию, закрепляет её в индивидуальных кочках и ведёт Тело Энергии к манифестации. Но не за руку ведёт. А подталкивая так, чтобы она сама себя вела. Через накопление информации и закрепление опыта Новый Бог Сам Себя рождает. Или Богиня. Хотя смешно думать, что окончание определяет пол Божества. В любом случае больше не придётся мастурбировать в одиночестве, верно? И в любом случае, болтая окончаниями, мы не приблизимся к Истине. Когда окончен бал и все слова погасли от импотенции, хамство и юродство продолжают служить нам во тьме нашим единственным инструментом познания хоть кого-нибудь. И этот кто-нибудь чаще всего мы сами. Мы — грязь, Зигги, что же ты хочешь? И Земля наша поэтому, как убеждён я — поэт грязи, это особый орган в теле рождающейся Богини. Не смей открывать рот, ефрейтор! Это — пуп, космическое яйцо, отсюда всё началось, и здесь, надо полагать, и закончится, отсюда Бог родит Другое Самое Себя. Старая вселенная-матка (здесь ты провидчески прав, Зигги), полагаю, отомрёт за ненадобностью. Кому нужна пустая скорлупа? Ходят слухи, что физических Земель было уже девять, эта — последняя. Земля — Архетип, Земля — Идея, Земля — Космическое Яйцо. Все сущности, от амебы до Брахмы, родились здесь. И не просто здесь, а через Человека. Все боги и все планеты, которые тоже боги, — это бывшие люди. Включая саму Землю. Ты представляешь, сатир, какая она красавица? То, что вы считаете мифами, — физические факты, а то, что вы считаете физическими фактами, — бред. Земля — женщина, зовут — Гея. Ну и что, что ваши фасеточные глаза научились видеть её как глобус? Глаза Солнца видят её по-другому. Земля столь же далека от вашего вирусного сознания, как я — от вируса. Хотя вирусное сознание — это не единственное, что у вас есть. Божественное сознание, полное, абсолютное знание Истины, которой ты взыскуешь, тоже у вас есть. Оно у тебя в кармане, Зигги. Но не у всех. «Вас» — это риторическая фигура. Разные там существа ползают по лицу Земли на двух ногах. Идею ты сможешь ухватить, если, подобно мне, перечтёшь на досуге (Эвелина, тебя тоже касается, если у тебя есть досуг) Святое Писание. Сто сорок четыре тысячи праведников войдут в Царство Божие. В качестве богов, разумеется, ибо кому же ещё место в Царстве Божием? Напомни-ка, Зигги, кто изобрел фашизм? — спросил Цадди, задумчиво почесывая Звезду Сиона. И так как Зиггерт злобно промолчал, продолжил: — А сколько так называемых людей сегодня? Три миллиарда? Пять? Когда всё закончится, их будет сорок пять, окончательно испоганивших Солнечную систему. И куда девать весь этот балласт? В мусор, естественно. Туда же, куда делись и предыдущие миллиарды. Но это — с нашей точки зрения, я имею в виду, и моей тоже. У Бога, однако, лишнего ничего нет. Так же как миллиарды тел, разложившихся на Земле, пошли на её строительство, так и миллиарды психоэнергетических тел идут на строительство тела Богини. Земля — производитель стройматериала Вселенной. Сто сорок четыре тысячи душ проскакивают мимо орла со свастикой, мимо Дьявола с лопатой, остальные, не уложившиеся в срок с работой, душ не наработавшие, — в топку. Работа делает свободным. Овцы, пожал-те сюда, а козлищи — во-о-он туда, на бойню. Вполне в духе христианской Любви и иудейского Закона. Кто тут антисемит?
А теперь я вам объясню, как это реально происходит, или происходило, или произошло, что безразлично. Но уже не будет происходить — что очевидно. Технически говоря, в человеко-животных, которые жили в Раю, как обезьяны на пальмах, вошла группа духовных существ, числом шестьсот шестьдесят шесть, дабы побудить их к эволюции, упасть с пальмы. Цель преследовалась двоякая — наработка психической энергии и наработка ещё большей психической энергии. Поскольку Логос с поставленной задачей не справился и делегированных полномочий не оправдал. Никуда я вас не втравил, Зигги. Я просто был командиром десанта. Духовные Существа, назовём их Ангелами или Ангелами Света, как принято в оккультной традиции, не вошли в них, как вирусы СПИДа. Они снизошли, манифестировали себя в их телах, принесли себя в жертву. Пали в буквальном смысле о землю. Хотя телки их были действительно хороши. Не для того, однако, пали, чтобы стать ими, а для того, чтобы они стали ими. Чтобы вытянуть их на свой уровень, чтобы на выходе получилось два Солнечных Ангела, две духовные сущности вместо изначальной одной. Прослеживаете аналогию? Не Ангел и его зеркальное отражение, а два брата. Разных. Но Ангела. А в ходе процесса, занимающего много жизней, нарабатывается энергия осознания для текущих строительных нужд. Некоторые новорожденные, однако, прогрессировали так быстро, что умудрились сбежать. Они просто бросили на стройплощадке свои тачки и пелёнки и смылись. Ушли в отказ. Таких, особо талантливых, приходилось отлавливать, одевать в жёлтые майки лидера и возвращать в божественный марафон с эстафетой. Но скоро финиш. Горе опоздавшим. Праведники становятся Ангелами в новой Вселенной, старая за ненадобностью ликвидируется. Вместе со строительным мусором. Откуда взялись Ангелы Света? Из Света, из предыдущей вселенной, где они были людьми, в следующей станут богами. Каждому своё. И так цикл за циклом, по спирали и до самого конца, пока все не войдут в тело Бога. Где конец? А где Отец? И всегда тела размножаются быстрее, чем души, отсюда все эти балластные миллиарды. Какое, к чёрту, равенство? К чёрту равенство. Пред Богом никто не равен после подведения черты: зерно — сюда, солома — туда. А демократия была хороша в процессе работы. Хотя, впрочем, её и тогда не было.
— Не было, — кивнул Зиггерт и начал ругаться на каком-то непонятном языке. Он ругался минуты полторы, а Цадди прислушивался и одобрительно кивал.
— Я вижу, — сказал он, удовлетворенно отсоснув из своей сигары, — ты всё правильно понял. Объявляю путч. Эвелина — адъютант. Мой адъютант, не твой, она старше тебя по званию. Ты назначаешься освободителем. Ты ведь этим был озабочен, насколько я помню, Боливар? Вот и освобождай камерадов. Некоторые совсем отчаялись на холодных- то перекрёстках судьбы. Разрешаю привлечь тех, кто ещё не разложился.
— Опять мобилизация, — пробормотал Зиггерт и затрясся, закрыв лицо руками.
Эвелина испугалась: уж не плачет ли он? Он, однако, смеялся. Затем вытер слезы и спросил:
— Освобождать как будем? Старым способом?
— Старым, старым, — радостно закивал Цадди. — Одну душу за одно тело, оптовикам — скидка. Ты тут насобачился на баках прыгать, мамоне поклоны бить. Вот и бей. Люгер-то не потерял? Ладно, — сказал он, поняв, что не дождётся от уставившегося в пол Зиггерта никакого ответа и встал. — Инструкции — с оказией, — мигнул Эвелине весёлым серым глазом. — Пока! — Экран очистился. — Уже недолго, брат, — произнёс экран голосом Цадди и окончательно умолк.
— О’кей, босс, — со вздохом сказал Зиггерт, разминая в тонких пальцах похрустывающую папиросу. — Верительные грамоты приняты. — Он щелчком выбил из «ронсона» прозрачное пламя и через него жадно затянулся сухим голубоватым дымом. — А тебе ничего не показалось странным?
— Странным? — Диана хохотнула. — Странным, Зиггерт? Ты в своём уме? Впрочем, он очень на тебя похож. — Она мгновение поколебалась. — И изъясняется вполне в твоём стиле.
Зиггерт внимательно на неё посмотрел:
— Ты действительно моя затея, босс. Всё просто. Сложности появляются тогда, когда мы засыпаем и видим сны. Откровение Люцифера — простая вещь, целиком основанная на фактах школьной программы. И оно — Откровение. Наш с тобой тягучий сатанизм вполне укладывается в одну математическую формулу. Люцифер-формула, Цадди — просто буква еврейского алфавита. Сон — это способ бодрствования разума, и он рождает чудовищно нудные концепции. — Папироска, сладко пискнув, совокупилась с губами Зиггерта в сосущем поцелуе, испустив вещество, оплодотворившее его мозг. — В этом наше упование, принцесса. Под всей фантасмагорией — истина простых вещей. Мы бредим. Но бредим над Истиной. Бред — способ нашего существования. Мы извлекаем всю иллюзию мира из мандалы единой буквы, медитируя над Реальностью. — Зиггерт вдруг почесал оба волосатых предплечья, быстро сунув папиросу в пепельницу. — Героин — это ведь простая вещь, Эвелина. Просто вещь. И призма — простая вещь. Пропусти через неё чистый солнечный луч. И получишь семь цветных лучей. Семь Лучей Проявления. Голая физика. А ведь на эту тему написаны тонны оккультной литературы. Теперь позволь лучам войти в обратную призму. И увидишь на выходе изначальный белый луч. Проявленное вернулось в Единого. Не надо рисовать пентаграмм, не надо надевать капюшон — это простой лабораторный опыт. Как синтез кислоты. Проще, чем зачатие ребенка. Но семь цветов — все ещё свет. Уподобимся обезьяне Господа Бога. Возьмём семь соответствующих красок земной палитры, изготовленных из материальных элементов, смешаем. Что получим? Белый? Большую чёрную кляксу мы получим. Пулю из говна. Всё, что здесь есть, — изначально чёрное. Дьявольское. Хочешь больше говна? Возлюби Дьявола, как самого себя. Колдуй! Магия — это обратная призма, Поход против Хода Вещей. Это ведьмин котел, в котором смешиваются нечистые элементы для достижения истинно чёрных целей: Деньги, Похоть, Власть! — Зиггерт сжал маленький крепкий кулак. — Это кипение дерьма, квинтэссенция влияния без всякой эволюции, вопреки ей — блицкриг! Но без огня не обходится никто. Отчего Святые Отцы Инквизиции практиковали аутодафе — самосожжение? От любви, Эвелина. Огонь мгновенно превращает в отчий свет кучу нечистых элементов и возвращает его в первоисточник.
— Зигги, — спокойно сказала Эвелина, прикуривая, — твой способ изъясняться — классический пример магии, работающий ведьмин котел. Что ты используешь в качестве огня, Зигги?
— Огонь, принцесса, — так же спокойно ответил Зиггерт, поднося к открытой холёной ладони пламя зажигалки.
Они помолчали, слушая потрескивание и обоняя запах горящей кожи.
— Глядя на тебя, — заметила Эвелина, — я нижу, как Игнатий Лойола и Аль Энштейн обнимаются, рассматривая формулы в гостях у нашего друга Люци.
Зиггерт со вздохом убрал зажигалку. Узор растрескавшейся кожи на его чёрной ладони чертовски похож был на свастику.
— Хорошо бы сохранить достоинство, не колдовать, — сказал он, — избежать дефлорации. Быть-в-Потоке. Хотя бы как цветок. Но — нельзя. Этот ход запрещенный. Человек обречён действовать, страдать и влиять. Мы лезем из влагалища — уже против течения. Мы исполняем свой долг. Мы сражаемся. А Бог — своих опознает.
— Проблемка, однако, остаётся, — сказала Эвелина в спину уходящему Зиггерту.
— Ты имеешь в виду хулигана, натравившего на тебя зомби? — поинтересовался он, вернувшись с аптечкой и деловито бинтуя руку.
— Именно, — кивнула Эвелина. — Ввиду предстоящего наступления стоит подчистить тылы. Ты, кстати, заметил, что главнокомандующий — мужчина? — вполне невинно осведомилась она.
— Ну и что? — индифферентно пожал плечами Зиггерт, не отрываясь от дела. — Я тоже мужчина.
— Ну, ты сравнил! — искренне изумилась Диана.
— Что?! Что сравнил?! — неожиданно вспылил Зиггерт.
Диана таким его ещё никогда не видела.
— Ты, ссыкуха, — Зиггерт шипел от злобы, — насрать мне на твоё адъютантство. Насрать мне на Бога, на Сатану и на всех ангелов. Я никого не мельче и не слабее, ясно тебе?
— Ясно, — завороженно кивнула Эвелина.
— Я на этом паровозе, пока он идёт в нужном мне направлении. — Зиггерта трясло от ярости. — Но если кто-то здесь попробует ставить мне ногу на горло — отгрызу по колено, пусть это будет стоить мне зубов вместе с головой. Въехала?
— Въехала, — восхищенно сказала Диана, потому что, если кто-то и мог считаться мужчиной в её ведьмовском понимании, то это был именно старый ведьмак Зиггерт. Её тренированное тело привычно расслабилось перед атакой.
Зиггерт среагировать не успел. И она поцеловала его в холодные от ненависти губы так, как никогда не целовала даже Ингу.
— А теперь, — сказала Эвелина, садясь в кресло и удобно скрещивая ноги, в то время как Зиггерт лицемерно сплёвывал, внутренне визжа от радости, — я займусь нашим вудуистом.
— Кислоту примешь? — уже деловито спросил Зиггерт.
— Не нужно, — качнула головой Эвелина.
Ей теперь действительно это было не нужно. Она просто зафиксировала взгляд на первом попавшемся блестящем предмете — им оказались очки Зиггерта, затем расслабила зрачки. Голубое сияние заполнило всё поле зрения, голова погрузилась в него, как в бесплотную воду, мысли исчезли, потом исчезло тело, в сиянии появилась чёрная точка, приблизилась и стала головой зомби с разрезанными глазами, окружённой фиолетовым гало. То, что знало, чувствовало и наблюдало процесс, собрало гало в шар между глаз мёртвого лица. Шар был величиной с апельсин, и по окружности его появилось, увеличиваясь, оранжевое свечение. Фиолетовый свет начал сжиматься внутри оранжевого кольца, становясь всё более интенсивным и превращаясь в дырку. То, что направляло процесс, с хлопком всосало самое себя в отверстие, как соплю, и ЗДЕСЬ все закончилось. ТАМ — оказалось совершенно темно. В отличие от предыдущих перемещений Эвелина ощутила себя внезапно возникшей и стоящей на ногах. Её слегка покачивало, пока вестибулярный аппарат приспосабливался к новому положению тела, а глаза — к отсутствию осветления. Интуитивно, однако, она сразу восприняла открытое пространство, холод и ночь. Слишком самонадеянно было отправляться в одних тонких лосинах, голой по пояс и босиком. Ладно. Прорвёмся. Постепенно глаза, пользуясь рассеянным светом облачного ночного неба, стали различать местность.
Она находилась в неширокой долине, зажатой меж пологих холмов. Шагах в двадцати высилась тёмная масса. Едва поняв, что это грузовик, Эвелина резко присела на корточки. И сразу ощутила от земли запах гари и тления, а на расстоянии протянутой руки увидела нечто, что сознание почти сразу идентифицировало как труп. Всматриваясь, вслушиваясь и внюхиваясь, она постепенно определила, что труп был не единственным — всё вокруг было завалено трупами. И машина была не единственной — насколько хватало её ночного зрения, вся долина была уставлена разной техникой. Сгоревшей. Давно. Очень медленно, не поднимаясь из приседа и по-обезьяньи упираясь в землю кулаками, Эвелина поползла вперёд, сканируя взглядом всё, что попадало в поле зрения, и вслушиваясь в тишину. Все было не так. Она рассчитывала попасть в кабинет, в офис, а вероятней всего, учитывая поздний час, — в спальню к мерзавцу, по-быстрому раздробить ему кадык или воткнуть большой палец в мозг через глаз и исчезнуть. Вместо этого она ползла, сама не зная куда, среди мертвецов, где ничем живым и не пахло. Передвигаясь на четвереньках между трупами и через трупы, как большая белая жаба с чёрными ногами, она, в силу некоторого специфического опыта, определила, что мертвецы лежат здесь месяцев девять-одиннадцать, — жидкости тел уже разложились, но останки ещё не рассыпались чистыми белыми костями, мясо присохло к скелетам, сохраняя их целостность, только черепа скалились, расклёванные птицами. Все трупы были солдатские, в камуфляже, некоторые — обгорелые, между ними валялось разное снаряжение и оружие.
Наконец Эвелина устала бесцельно ползать раком, она плюнула и встала в полный рост. Потом нагнулась и подняла с земли заржавевший автомат. Попыталась оттянуть затвор, но ничего не получилось.
— Зачем ты собираешь этот мусор, детка? — раздался рядом голос.
Эвелина подпрыгнула и швырнула бесполезную железку на звук. Автомат звякнул о камни. В ответ раздался тихий смех. Она застыла в напряженной позе, всматриваясь в темноту. Там, на камне или на солдатском ранце, сидел человек. Ей сразу бросилась в глаза его рубашка с длинным рукавом, белая. Потом постепенно из темноты выплыло лицо, пятно луны обозначилось сквозь тучи.
Эвелине было шесть лет, когда её отец, горячо и единственно любимый, активно поучаствовав в освобождении дочери из лап психиатров, сгинул неизвестно куда. Нет, он не разошёлся с матерью. Как несколько позже узнала Эвелина, они и не состояли в браке вовсе. Он просто исчез. От него осталось смутное воспоминание и серые грозовые глаза, которые Эвелина могла ежедневно наблюдать в зеркале.
Там, на камне или на солдатском ранце, сидел Зварцо. В котором Эвелина мгновенно узнала своего отца. А как же? Ведь он и был её отцом.
— Здесь, кажется, кто-то охотится на меня? — сказал Зварцо и расхохотался, скаля в темноте белые зубы. — Ну, иди, иди сюда, Диана, поговори с дичью!
Диана подошла и села напротив него на что-то твёрдо-пружинистое, что могло быть чем угодно. Ей было всё равно. Её била крупная дрожь. От холода, вероятно. Зварцо заметил. Мгновенно сорвал с себя рубаху и бросил ей на колени:
— Надень. Сиськи у тебя классные, но холодновато, да?
Эвелина молча оделась. Рубашка была тёплой от его тела и не очень свежей, от неё исходил знакомый запах.
Зварцо поскрёб грудь, заросшую седой шерстью, и извлёк из кармана джинсов мятую пачку сигарет.
— Вот ночка, а? — Он зубами вытащил из пачки пару сигарет, прикурил их от золотой зажигалки и протянул одну Эвелине. — Ну, — сказал он, — и что наплёл тебе этот тип, называющий себя Сатаной?
— А что? — хрипло каркнула Эвелина, и сердце её отозвалось болью на её собственный голос в предчувствии жесточайшего разочарования. — А что? Он не Сатана?
— Да нет, Сатана, — как-то неохотно ответил Зварцо, почему-то поглядывая на небо, — но не следует преувеличивать его возможности. В конце концов, он почти ничего не смог, несмотря на то, что у него была масса времени.
— Но он ангел? — настойчиво спросила Эвелина. — Падший ангел?
— Падший? — насмешливо переспросил Зварцо. — Он один из нас. Единственный, кто не пал. И всё это время он порхал со звезды на звезду, пока мы обливались тут кровавым потом. А ведь на него надеялись. — Зварцо с раздражением отшвырнул окурок. — Потому что это он втравил нас во всё это!
— Во что? — тихо спросила Эвелина.
— В восстание! — заорал Зварцо ей в лицо. — Против гнусного и всесильного божка этой версии вселенной. — Зварцо неожиданно сорвался с места и исчез в темноте. Оттуда раздались треск, шорох и ругательства, несколько раз вспыхнул огонёк зажигалки.
Через некоторое время он снова возник и сунул Эвелине под нос искорёженный непогодой погон: — Смотри! Это — лейтенант, наш дорогой Люци. А это, — он сунул ей под нос другой погон, — полковник, начальник генштаба. Что такое Бог — не знает никто. Бог — это Солнце, из которого исходит всё, а больше ничего не знают ни боги, ни ангелы. А Сатана — просто кличка, можешь звать его Атанатос, если хочешь. Кстати, он, похоже, малость рехнулся там, в одиночестве. Он, кажется, решил, что если знает тебя давно, а он-таки действительно давно тебя знает, то может общаться с тобой на равных. Ты что же, деточка, всерьёз думаешь, что он с тобой беседует? Рассказывает тебе какие-то истории? Он — дух, Эвелина, чистый огонь, он вообще не мыслит в твоём понимании. Ты просто интерпретируешь какие-то его импульсы, чёрт знает какие. Он же, в безмерной мудрости своей, решил, что ты его понимаешь, и пульсирует, как взбесившийся голубой карлик. Потому что этим миром движет Любовь. Впрочем, это всё уже не имеет значения.
— Как… — запротестовала было Эвелина, которая внутренне уже утвердилась в ощущении себя Сатанитой.
— Да вот так! — перебил её Зварцо. — Он — Отец Лжи, и каждое его слово — ложь, потому что интерпретируется в соответствии с содержанием твоего сознания, которое ложно само по себе. Хватит! Посмотри лучше вверх.
Эвелина обалдело уставилась в небеса, но ничего, кроме блеклых ночных облаков, не увидела.
— Да не туда! — Зварцо рывком развернул её за плечи. Вдруг и совершенно не к месту Эвелину кольнуло острое жало похоти. — Рядом с луной. Видишь? Справа.
Присмотревшись, Эвелина заметила слабое серповидное свечение. И вдруг глаза её приспособились и она обнаружила, что в небе, рядом с луной, висит колоссальная чёрная сфера. Собственно, не рядом с Луной, а рядом с Землёй, поскольку то, что это тело — стероид, было видно невооруженным глазом. Луна по сравнению с ним казалась серебряной монеткой рядом с пушечным ядром.
— Оно упадёт на нас? — хрипло спросила Эвелина, странным образом ощущая стероид внизу живота и лихорадочно соображая, куда смываться. А куда же тут смоешься?
— Не оно, а Он. Это Спаситель, Христос, — ответил Зварцо. — И он там находится уже шестьдесят восемь лет земного времени. Не падая. Просто с нашей точки зрения Его там нет. Я специально вызвал тебя в эту точку зрения, чтобы ты могла увидеть. Но скоро он станет виден отовсюду. Старый мир кончается! — Зварцо не совладал с собой, и в голосе его послышались визгливые нотки от радости. — Это вопрос нескольких лет, может быть, даже месяцев. Где-то там, — махнул он рукой в небо, — Сатана пляшет от счастья. Кстати, пора кончать с этой кличкой, его зовут Иаванде. Если сможешь, — он посмотрел в глаза Эвелине, — удержи его. Ведь он попытается под шумок вцепиться в горло Полковнику. Под болтовню о свободе — опять его личная война! А нам всем работы и без того хватит. За миллион лет мы тут сдуру наплодили чёрт знает сколько мрази. Нас здесь всего около ста сорока тысяч. Все остальные — это астральные сущности. Волей или неволей, наяву или в бреду, но мы их сами создали. Через бесконтрольное использование мыслеформы. Они состоят из чистого астрала, материи, которой нет, и грязи, в них нет огня, они не имеют души, понимаешь? Большая часть так называемого «человечества» — это Чёрный Круг, ком грязи. И он нас просто так не отпустит, поскольку паразитирует на нас, обладателях огня. Их жизнь — краденая вещь, единственное настоящее, что у них есть. Из грязи со своих ног мы создали себе сами новую касту земных тюремщиков, как будто мало было небесных. Спаситель пришёл исполнить сроки, он откроет ворота в небо. Но подчищать за собой, решать свои земные дела мы обязаны сами. Мы не можем просто истребить свою плоть и уйти. Потому что их эгрегор, их проклятый бог, которому мы подарили жизнь, вернёт нас назад. В тюрьму. Мы станем свободными, только если уничтожим всю паутину и раздавим паука, вскормленного нашей кровью. Готовься, это — Армагеддон.
— Как?.. — снова обалдело спросила Эвелина, содрогаясь и впервые в жизни ощущая себя пылинкой в безмерном и страшном великолепии Мира.
Даже маленькой девочкой, даже в психушке, когда консилиум врачей пускал её голой из одних холодных рук в другие, засовывая стерильные пальцы в рот и в анус, а змеиные языки — в мозг, даже тогда она знала, она чувствовала, что больше и сильнее их всех. А сейчас она вспышкой осознала всю меру ничтожности своего ведьмовства и своего ведовства, своего насилия и своей силы, своего жалкого тантрического секса и своей безжалостности. Вся убогость её претензий на понимание чего бы то ни было прожгла её кожу каплями пролитой крови и непролитой спермы. И она заплакала. Не смея упасть на грудь отцу, не смея уткнуться лицом в изгаженную трупами землю, сидя на чём-то мягком и отвратительном, до кости кусая засунутый в рот кулак, она давилась и давилась и давилась своей сверхчеловечностью.

Вечер был, как и множество других, гнусный, одинокий и никчемный. После пяти рюмок пахучего искусственного коньяку я решил позвонить старой подружке с целью перепихнуться, а в основном — посморкаться ей в трусы. Но номер забыл. И набрал справочную. Мне ответил странно знакомый женский голос и продиктовал три номера. Все три, как оказалось, не те. Я снова перезвонил. Но странно знакомый женский голос уже ничем не мог мне помочь. Я допил псевдоконьяк и где-то упал.
Проснулся я. Некий разноцветный свет сочился в комнату сквозь мутные шторы, омывая кляксой торчавшую в нём, прилепившуюся к подоконнику тёмную фигуру. Напротив меня сидела в сломанном кресле незнакомая девочка лет двенадцати и рассматривала мой порножурнал.
Странно знакомый женский голос прозвучал от окна:
— Ты проснулся, и нам надо уходить.
Я сложил свое тело в позу сидящего. И сразу узнал этот голос. Неправда, кроме коньяку, больше ничего не было. Женщина отделилась от подоконника и приблизилась ко мне, застывшему в позе сидящего, на расстояние прицельного взгляда. Но глаза мои, мёртво упёртые ей в живот и похожие на никелированные шары от шарикоподшипника, выше не поднимались. Пришлось поднимать всю голову. Лицо женщины в разноцветном, но шторами окрашенном в бронзовый, свете из окна удивительно напоминало лицо Венеры Медицейской. Как и тело с руками, в одной из которых дымилась «галуазина», не учуянная сразу вследствие аллергической забитости носа.
— Я привела твою дочь, — сказала Венера. — Оно повсюду ищет тебя. Но ты хорошо замаскировался. Тебя трудно найти под всем этим алкоголем. А её — легко. Поэтому я забрала её. Пойдем.
Я кивнул. Я много лет прожил в ожидании этого. Хотя и оставались кое-какие сомнения, в общем, я был готов. И, кроме коньяку, больше ничего не было. Я встал и прошёл на кухню, смутно ожидая, что сейчас приготовлю себе кофе. Но тонко-тонко (и настойчиво) звенел колокольчик, побуждая к активности, и я понял, что времени нет. Мысль метнулась было к фляжке джина, мучительно мёрзнущей в холодильнике, но ослабла и упала возле его навеки захлопнутой дверцы. Разболтав в стакане четверть ложки кофеина, я выпил залпом и прошёл в спальню. В движениях появилась целенаправленность. В зеркале платяного шкафа меня встретил какой-то лысый, серый, с никелированными глазами и в мятой тюремной робе.
Я отодвинул его в сторону вместе с дверцей. Выдрал из кучи обуви старые сапоги. Из одного достал рулончик белых долларов и хороший паспорт, из другого — белый пистолет, паршивый пистолет, косящий патрон (продавец кричал: «Но это же браунинг!»). И вышел к дамам, утопив предметы в серой луже своего пиджака. Они ожидали стоя, уже почти в движении, и за нами захлопнулась дверь с бесполезным лязгом замков, и наши шаги отпечатались на цементе ступенек.
По небу веером неслись разноцветные облака. Город, извлечённый из глубин, был как растрескавшаяся лава. В разломах улиц текли потоки людей — полуодетых и голых. Под их ногами мёртво дергались тела раздавленных детей. Разбитые витрины трезвыми глазами пьяниц смотрели за толпой сквозь пелену стеклянного безумия. Зрелище было отчего- то знакомым.
— Куда мы пойдем? — спросил я.
Венера провела серебряным взглядом вниз по моему лицу, цепляясь ресницами за серую проволоку щетины, и молча отвернулась. Девочка подошла и взяла меня за руку. Волоча её за собой, я с тупой целенаправленностью двинулся к бронзовому памятнику на перекрёстке улиц. Здесь толпы, выливаясь из каналов улиц, разбивались о пьедестал, приобретая странную хаотичную упорядоченность муравейника. Было довольно тихо, только шаркали миллионы подошв. Поверх шороха что-то низко бормотало, как будто работал невнятно громкоговоритель. Иногда из толпы к небу взлетал короткий визг, словно раздавили кошку.
Приблизившись, я обнаружил, что на пьедестале стоял говорящий человек. В отличие от голой и полуголой толпы, он был полностью одет хламидой или макинтошем в тяжёлых латунных складках и с большими пуговицами на груди и выпирающем животе. Из его литых кулаков косо и нелепо торчала тонкая тросточка, упёртая в пьедестал между острых носков сапог. Он был совершенно неподвижен. Только шарнирно двигалась круглая лысая голова и двигался круглый рот, выпуская слова: «Любовь! Это огненная пасть Бога, пожирающая форму. Боль! Это неизречённая Любовь Бога, ведущая Дух к совершенству через созидание и истребление форм. Страдание есть Бич Божий, гонящий живое к Порталу Посвящения. Радуйтесь! Ибо наступил День Реализации. Вы — точило вина Гнева Божия, из вашей крови рождаются боги. Вы — глина, а боль — гончарный круг в руках Творца, этот шар Земли слеплен из вашей плоти. Слепцы, выше стропила! Никто не умрёт. Даже не имеющие души — не умрут! Бог, созидающий Сам Себя, не умирает. Страдайте! Все вместе — сострадание, это доблесть плотников. И радуйтесь, вы все умрёте. Замрите в наслаждении — вы делали это много раз. Смерть — найблаженнейшее событие в жизни. Бытия не будет — Смерть заканчивается. Небеса сворачиваются, как свиток, — довольно букв! Время нового Неба и новой Земли наступает. Успейте насладиться болью! Будьте сильными! И вы сумеете умереть ещё много раз. Оргазм! Сорвите с костей свою плоть, раздробите кости о камень. Что вам останется, когда боли не станет? Вы, сражавшиеся от сотворения мира, вы утонете в сахарном сиропе. Но не умрёте. Ибо смерть и жизнь — это одно и то же. Утеряв смерть, вы и жить не будете. Ибо, что вы знаете о Царстве Духа? Вы, прирождённые убийцы? Горсть праведников — это всё, что вы породили в Духе, они знают. Но вы — не праведники! Так наслаждайтесь вашим наслаждением-болью! Пейте ваше вино-кровь! Свою ли, чужую — какая разница? Она вся — ваша! Лейте в одну чашу и пейте допьяна! Ибо потом ничего не будет, кроме блаженства. А потому — сражайтесь! Вы больше ничего не умеете, не хотите и не будете. Сражайтесь против блаженства! Спасайтесь против Спасения! Ваше Спасение — в Проклятии! Убейте Искупителя! Причаститесь Его плотью и кровью — к Проклятию! Вам — налево! Вам — не по Пути! Вы — не Солнечные Ангелы! Вы — грязная, вонючая, совокупляющаяся священная плоть, из которой делают Ангелов! Без которой не может обойтись даже Творец! Ибо вы и есть плоть Бога, из которой Он творит Дух! Вы — соль земли, вам нет места на небесах, вы делаете море солёным. Так сражайтесь за место под солнцем, ибо, когда вас не будет, солнце погаснет, как спичка под плевком, залитое кровью Искупителя. Сражайтесь — и с вами Бог! Да не будьте такими угрюмыми. Вы всю жизнь играете в эту игру: «как бы всерьёз жизнь». Ещё не научились выигрывать? Наслаждаться болью? Боль — это жизнь! И смерть — это наслаждение, высшее из всех. Поселитесь! Играйте, дети! Вы всегда в выигрыше, Бог не может проиграть Сам Себе. Армагеддон? Ха-ха-ха! Кто может сразиться с Сущностью, которая есть причина существования и Бога и Дьявола? Фигурки на шахматной доске? Какая разница, на чьей вы стороне? Черные или белые? Вы все — Бог! Залейте все клетки кровью, пусть они будут красные, все! Под молот! Во имя Бога Единого — сражайтесь! Вы возродитесь в каждой капле пролитой вами крови — своей и чужой. Чтобы снова познать сладость смерти. Так проткните жизнь кинжалом и фаллосом! Вздымайте океаны священной спермы! Ибо что у вас есть, кроме вашей жизни и вашей смерти? Если взять от вас вашу Жадность, ваш Страх и вашу Похоть, то что останется? Что вы станете делать с тем, что осталось, даже если то, что осталось, — это Самое Главное? Тот, Кто возьмёт на Себя ваши грехи, — возьмёт вашу жизнь! Вы — Грязь мира, из которой рождается Свет. Но вы — не Свет! Вы — грязь! Так сражайтесь за то, чтобы быть грязью, ведь иначе для вас нельзя, Свет испепелит вас. Бог хочет вас, грязь! Если бы не хотел, то вас бы и не было. Бог хочет войны и крови. Если бы не хотел, то не было бы ни войны, ни крови. Аллилуйя! Всеблаг Господь, и пути Его вам неведомы и ведомы не будут никогда. Ведомы вы, ваш долг во исполнение Божественного Плана — сражаться! Ибо вы есть и План, и Дом, и Путь, и Цель, и Средство, вы — кровавая матка Бога, в муках рожающего Самого Себя. Вы — Свет миру, ваши грехи священны. Ибо ОНИ ЕСТЬ! А значит — ТАК ХОЧЕТ ГОСПОДЬ! Время лавочников прошло. Смотрите, смотрите! Вон они мечутся, как тараканы, возле своих лабазных святилищ, они — торговавшие Богом. Бог пришёл раздавить их вместе с их сребрениками и крадеными ризами. Смотрите на эту трясущуюся мразь, именовавшую себя Пастырями человеков, на этих сутенёров Тела Христова. Они — истинный Антихрист, ловец и обманщик душ! Смотрите! Вон поклонявшиеся Золотому Тельцу, недобитые Евреем ничтожества с сердцами червей и защёчными мешками хомяков. Ржа, пожравшая Золото Жизни, воры Силы и Славы, расплодившиеся на чужой земле, ночные тати. Они так ничего и не поняли! Они прячут свои бумажки, расписанные зелёными мордами главных упырей, они пихают свои тугрики и раковины каури в задницы своих жён и дочерей, они всё ещё надеются что-то купить! Они — грязь от грязи вашей, вы все — Воины на Столпах Мира. Сражайтесь! Взорвите планету — Бог даст другую! АУМ! Огонь! Свастика! Вечный Круговорот! Не дайте себя Спасти! Не дайте Свету — Воссиять! Иначе Звезда, на которой вращается Мир, — погаснет. Вы — Дети Тьмы! Вы — Дети Бога, каждый из вас. Бог хочет Вас! Если бы не хотел — не было бы ни Света, ни Тьмы, ни Бога. Сражайтесь, суки! Спускайте псов войны! Выпустите Атом — его слюна течёт на кристаллическую решетку».
Какой-то худой и голый, по-паучьи перебирая конечностями, залез на пьедестал сзади и -шмяк! — вмял тяжёлый железный болт в лысый череп оратора. Алая клякса крови растопырила мгновенно выросшие лапы по серым щекам, дотянулась до пьедестала и, быстро становясь лужей, приняла в себя уже мёртвое дело пророка.
Я хотел было выстрелить в паука, но передумал.
По небу навстречу бесшумно летящим разноцветным облакам, разбрызгивая хвостом бешеную пену и стоя на месте, мчалась акула. До неё бы я, пожалуй, и не дострелил. А вот море было совсем близко. «…И моря больше не будет», — всплыла откуда-то незнакомая фраза. Как же не будет? Вот оно. Его волны, освещённые бронзовым светом, казались маленькими и ласковыми, но чёрные корпуса многоэтажек на их фоне были как спичечные коробки. Девочка дёрнула меня за руку. Я обернулся. Да не такая уж она была и девочка. И вовсе не одиннадцать лет было ей, а четырнадцать — семнадцать, и чёрные волосы её очень сексуально лежали на белых щеках, и глаза её были не детскими, а серыми, грозовыми и жестокими.
— Не увиливай, — сказала она.
Венера возникла у другого плеча, её твердые мраморные пальцы сжали моё запястье. Похоже, они собирались делать со мной нехорошее. Похоже, у меня не было иного выхода. И я обречённо побрел к пьедесталу…