parallax background

Место без жалости. Часть 1

Место без жалости
Место без жалости. Часть 2
21.07.2017
Железо и розы (Дьявольская карусель)
21.07.2017

Место без жалости


И дёт война. Одна из тех, что случалась или может случиться в любой точке постсоветского пространства, любой точке земного шара. События разворачиваются в некоей «сумеречной зоне» – бывшем детском санатории, который поочередно превращается в госпиталь, морг, кладбище тел, душ и надежд.

Здесь пытаются укрыться герои повествования – Он и Она. Окруженные неизвестностью, обреченные на смерть, они пытаются сопротивляться злу, найти спасение в любви, обернувшейся ненавистью, в иллюзорной надежде на чудо. Их пристанище превращается в ад. И вместе с этим приходит ужасное в своей безысходности примирение со злом, ибо худшее уже наступило, а значит, незачем и нечего больше бояться. Ибо ожидание ада страшнее, чем сам ад...

УДК 821.161.1-312.9 ББК 84(2Рос=Рус)6-445 Л43

Место без жалости: Роман / А. Л. Лекаренко. - М.: ООО «Агентство «КРПА «Олимп», 2003. - 208 с.

ISBN 5-7390-1259-7 (ООО «Агентство «КРПА «Олимп»)

Александр Лекаренко - имя новое в современной литературе. Филолог и юрист по образованию, он сменил много профессий - был рабочим и переводчиком, старшим инспектором РОВД и машинистом сцены в оперном театре, юрисконсультом и начальником службы безопасности коммерческого предприятия... Роман «Место без жалости» - первое крупное произведение самобытного писателя, созданное в столь популярном сегодня жанре антиутопии. Открывая перед читателем многие тайны, автор даёт ему возможность по-новому взглянуть на мир вокруг и задуматься - о жизни и смерти, о добре и зле, о сути существования человека на земле и, конечно же, о любви...

Посвящается:
Владимиру Набокову, Герману Гессе, Генри Миллеру, Александру Кроули, Нестору Махно

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

Не для всех.
Только для сумасшедших.
Г. Гессе. Степной волк

Дорога, покрытая волнами замороженной грязи, в синем свете фар была подобна адской реке. Машину штормило. Сидящий за рулём был алертен и напряжён. Некоторые особые обстоятельства хранили его почти от всего, что ходило в ночи на двух ногах, но не от случайной пули безумца и не от того, что даже в темноте с рёвом носилось в воздухе. Он крепче сжал руль руками в грязных белых перчатках. Слева, в зелёном свете луны, тянулось гнилое болото, залитое нефтеотходами, из которых торчали какие-то марсианские растения. Справа начинался Пустырь. В свете синих фар взблеснули глаза. Дикие собаки. Огромные местные овчарки, одичавшие за время смуты. Лютые, обожравшиеся человеческого мяса, ничего не боящиеся монстры. Однажды они напали на него в ямистой низине, где нельзя было нажать на акселератор. Эти звери никогда не лаяли. Они хрипели и давились пеной, размазывая по стеклу бешеную слюну когтистыми лапами. Удары их тел были настолько сильны, что машину качало.
Оружия у него не было. Это могло означать смерть или что-нибудь похуже. В этот раз собаки его не тронули. Только повели здоровенными безухими башками, чуть подрагивая горлом. Показался остов рефрижератора, к которому собаки не подходили, поскольку всё вокруг было залито дизельным топливом. Из его распахнутых задних дверей в несколько рядов торчали синие человеческие ноги — всё остальное сгорело. Ещё через сотню метров лучи фар осветили ворота в высокой шлакоблочной стене. Он прищурился, напрягая зрение. Рядом с привычным длинным предметом у левой створки находилось ещё что-то. Он остановился и некоторое время сидел неподвижно, всматриваясь и принимая решение. Потом достал из пространства между сиденьями длинную отвертку и вышел из машины.
Сначала он прислушался и присмотрелся. Стояла мертвая тишина. Движения нигде не улавливалось. Тогда он медленно пошёл вдоль луча фары, держась в тени, к тому, что сидело, прислонясь спиной к створке ворот, и было человеком или трупом.
Судя по черным велюровым сапожкам с золотыми украшениями, торчащим из-под бесформенной овчинной дохи, это была женщина. Сначала он подумал, что у неё нет головы, что было вполне воз-можно. Однако, присмотревшись, увидел шёлковый отблеск женских волос на чёрном мехе бараньей шкуры. Голова была, она глубоко утонула в поднятом высоком воротнике, но лица, опущенного на грудь, видно не было. Впрочем, ни длинные волосы, ни маленькие ноги в велюре ещё ни о чём не говорили. В это ирреальное время, в этом ирреальном месте, населённом мертвецами, это могло быть что угодно, например манекен из витрины или мальчишка бандит с пистолетом в рукаве. Чем бы оно ни было, оно сидело совершенно неподвижно, прямо под пробитой пулями надписью на воротах: «Приёмник-распределитель инфекционных больных» — и рядом с гробом, в котором лежал подкинутый неизвестно кем и давно уже расклёванный птицами покойник с совершенно голым черепом.
Некоторое время он вглядывался в неподвижную голову, пытаясь высмотреть пар от дыхания, который неминуемо появился бы в морозном воздухе, если бы оно дышало. Но в пространстве поднятого воротника плавали только шёлковый блеск волос, зелёный свет луны и синий свет фар. Оно не дышало. Тогда он подошёл и, уперевшись ладонью в лоб опущенной головы, приподнял её. Это было лицо очень молодой женщины. Очень красивое, очень белое. Мёртвое. Ещё один подкидыш. Несколько секунд он раздумывал, не снять ли перчатку и не попробовать ли пульс на шее. Но на этой белой и, очевидно, неживой шее могла быть какая угодно зараза. Не стоило рисковать. Он ухватился за воротник дохи, чтобы оттащить труп от ворот, сожалея об утраченной красоте. Его сожаление носило чисто эстетический характер. До мёртвой отроковицы ему не было дела — он видел их слишком много. Ему было жаль совершенной белой красоты этого мёртвого лица, красоты смерти. Он слишком хорошо знал, как она недолговечна. И поэтому решил оттащить тело подальше и положить его лицом вниз, чтобы не видеть его потом, надцелованное вороньём и крысами. У него даже мелькнула мысль похоронить девицу. Но сжечь её было уже нечем, а ковырять мёрзлую землю слишком трудоёмко. Ничего, их много тут валялось вокруг крематория.
Итак, он ухватился за воротник дохи и поволок. Овчинный балахон оказался настолько велик, что тело вывалилось из него почти до пояса, удерживаемое только руками в рукавах. Он сразу увидел и почувствовал три вещи: во-первых, на припорошенном снегом асфальте, там, где были ягодицы барышни, осталось темное, как бы протаявшее и как бы влажное пятно, во-вторых, тело было слишком эластичным и, в-третьих, с той части её черных бархатных штанов, которая обтягивала пах, поднимался прозрачный, едва заметный парок. Он быстро снял перчатку и ощупал ткань. Она была влажной и слегка теплой. Спеша, он раскрыл её губы и сунул палец в рот. Он понимал, что если девчонка в коме, то биение пульса в шейной и лучезапястной артериях он может и не почувствовать. Её язык был тёплым, мягким и влажным. Он быстро снял со створок висячий замок, распахнул правую, бегом вернулся к машине, подогнал её к воротам и втащил тело в кабину. Потом он проехал внутрь, вышел, открыл изнутри дверь в левой створке ворот, запер ворота снаружи, запер дверь изнутри и снова сел за руль. Когда он хлопнул дверцей, девушка открыла глаза.
В кабинет он внес её на руках, выбросив доху у входа в здание амбулатории. Он посадил её в огром-ное мягкое кресло, в котором любил сиживать сам. Быстро осмотрел и ощупал открытые части тела. Она явно переохладилась, пальцы, возможно, отмороже-ны, ей требовалось растирание, но явных поврежде-ний он не отметил. Она ничего не говорила, прочесть что-либо по её застывшему лицу было невозможно, но глаза держала открытыми. А глаза у неё были ярко-серые, прозрачные, ресницы — длинные и чёрные. Ей могло быть лет пятнадцать или семнадцать. Он начал стаскивать с неё влажные велюровые штаны, отметив, что она приподнялась, помогая ему. С некоторыми затруднениями, поскольку чёрный бархат обтягивал её ноги очень плотно, он стянул мягкое кольцо ткани до лодыжек и обнаружил, что забыл снять с неё сапоги. Он опустился перед ней на колени и здесь в него проник через ноздри её запах. Безжалостный запах женщины. Его поразила собственная физиологическая реакция, и он вспомнил, что не видел живой женщины около года. Если бы он уже не стоял на коленях, то, вероятнее всего, встал бы, так они задрожали. Во рту у него пересохло, сердце стало биться медленно и гулко, отдаваясь в ушах. Он поднял голову. Её узкие трусы ослепительно чернели на белой, без изъянов, коже. Он почувствовал, что не сможет оторвать глаз от чёрного треугольника, ставшего зеленоватым от пульсирующей в глазных капиллярах крови. Но всё же оторвал. Её лицо было безмятежным, её губы были приоткрыты, она смотрела на него — тени легли на щёки от длинных ресниц. Стараясь не совершать суетливых движений, он снял с неё велюровые сапожки.
Её ноги оказались обнаженными, только правую тонкую щиколотку обвивала едва заметная золотая цепочка. Они были белы, холодны и невиданно изящ-ны. Он быстро довёл до конца затянувшееся снимание штанов и бережно взял в руки помеченную золотом ледяную ступню. На абсолютно гладкой белой коже не было даже едва заметных голубоватых прожилок. У него мелькнула мысль об обморожении, но в следующее мгновение он отмел её за несостоятельностью — просто его трезвый умишко пытался объяснить явление в доступных ему категориях. Подъём стопы был настолько высок, что расслабленные пальцы казались напряжёнными, застывшими в балетном изгибе. Он осторожно потрогал их. Они оказались мягкими и гладкими. Нога была похожа на изделие мастера, для забавы изготовившего её из фарфора. Он любовался драгоценной игрушкой, совершенно забыв, для чего взял её в руки. Потом спохватился и начал растирать.
У него возникла абсурдная мысль, что если бы девица была мертва, то он имел бы больше времени для рассматривания. Окончив разминание-растирание, он взялся было за левую ногу, но она выскользнула у него из рук. Он поднял голову и увидел, что девушка подтянула колено к груди, поставив пятку на сиденье кресла. Его фотографическое сознание успело отметить несколько тёмных волосков на границе белой кожи и чёрной полоски трусов. В следующее мгновение она снова опустила ногу, приподняла бедра и, одним волнообразным движением стянув с себя влажные трусы, протянула ему. Она держала невесомый чёрный лоскуток на двух пальцах, указательном и среднем, безымянный и мизинец подогнув к полураскрытой ладони. Жест, которым она предлагала ему своё нижнее белье, был столь невинен по форме и так пронзительно эротичен по существу, что у него шевельнулись волосы на затылке. Он посмотрел ей в лицо, пытаясь понять, осознает ли она смысл происходящего. Потом медленно, не отрывая взгляда от её расширенных зрачков, подался вперёд и взял чёрный шёлк зубами.
Внезапно кровь ударила ему в лицо. Он быстро встал и, смяв в кулаке комок влажной материи, вышел в приспособленную под ванную комнату лабораторию. Там с громко бьющимся сердцем, остро ощущая некую особую, конечную порочность того, что делает, он развернул трусы и поднёс к лицу ту их часть, которая касалась её промежности. Его ноздри расширились. Вдруг его тело совершило непроизвольное волнообразное движение, такое же, как минуту назад совершило её тело. Волна началась у бёдер и закончилась в горле. Он с ужасом почувствовал приближение оргазма и резко присел на корточки, ощущая мучительное, пульсирующее напряжение в паху. Похоже, его тело начинало жить отдельной от сознания, независимой жизнью. Через некоторое время он встал, не глядя сунул чёрный скользкий комочек в задний карман брюк и направился к выходу из ванной. У порога он, сам не зная зачем, замедлил шаги и тихо выглянул в комнату через полуоткрытую дверь. Девица сидела в кресле неподвижно, поставив обе пятки на сиденье. Её колени были сведены вместе, лодыжки раздвинуты. Он мог ясно видеть её коричневато-розовые гениталии, сжатые между белых бёдер. Он проследил направление её взгляда. Если бы её лицо не было столь безмятежным, он мог бы поклясться, что она рассматривает себя в стеклянной дверце книжного шкафа. Он подошёл и положил руку на её колено. Колено было круглым и тёплым. Когда она подняла на него глаза, он очень осторожно дотронулся до её щеки, потом нагнулся и поцеловал её в волосы. Волосы пахли тревожно — большим городом, бульварами, мокрым асфальтом, в котором отражается свет фонарей, шелестом шин, опавшими листьями, круженьем зонтиков на тротуарах. Она легко и коротко вздохнула, совсем как засыпающий ребёнок. Он обнял её левой рукой за плечи, правую просунул под колени, поднял и отнёс на диван.
Укрывая её двумя армейскими одеялами, он удивлённо отметил, что его неудержимая похоть почти ушла и взамен пришла почти нежность. В это время лунную тишину за стенами базы проткнул вибрирующий, волчий вой. Он заинтересованно поднял брови, хотя никто не мог видеть его мимику — глаза девушки были закрыты. Волков здесь не могло быть, потому что были волкодавы. Волки были не по правилам. А всё, что не по правилам, очень волновало его. Поэтому он отставил намерение заняться рассматриванием лица спящей (или не спящей) отроковицы, прихватил винтовку и вымахнул на плоскую крышу здания.
Зелёный неоновый свет луны был настолько ярок, что почти слепил глаза, отражаясь от льда, снега и белого бетона. Он сразу присел на корточки, чтобы быть менее заметным, и так добрался до края крыши. Во время движения новую, приятно пахнущую винтовку он бережно держал на весу, в обеих руках. Потом он начал всматриваться в Пустырь. До войны здесь была просто городская свалка. С началом междоусобиц на ней стали появляться странные предметы: отрезанные руки, сгоревшие автомобили, иногда трупы — всегда без головы. Когда началась эпидемия, а крематорий уже не мог обслужить всех, он сам, лично, вывозил сюда в санитарном автобусе завшивленные, покрытые чёрными пятнами тела и сбрасывал, где попало. Закапывать было некому и жечь нечем. Их растаскивали собаки и крысы со злобными человеческими глазами. Первые федеральные солдаты, из числа авангарда, когда их ещё пытались прятать, также оказывались здесь. Сейчас от них остались только вмерзшие кое-где в лёд куски линялого камуфляжа. Местная фауна не жрала камуфляж.
Среди этих треплемых ветром тряпок медленно двигались два волка. Навстречу им со стороны дороги так же медленно шла стая собак, особей шесть или восемь. Волки выглядели мелкими и тощими по сравнению с огромными овчарками. На что они вообще рассчитывали, эти волки? Видимо, хвалёная волчья хитрость подвела их. Они шли почти рядом, один чуть на голову впереди. Сходясь, звери замедляли шаг и всё ниже и ниже пригибали морды к земле. Вдруг головной пёс, ведший стаю, мощно рванул вперёд и в прыжке покрыл волка. Волк как-то конвульсивно дёрнулся пастью к его шее. В следующее мгновение собака, легко развернувшись в воздухе, упала на лёд. Из её распоротого горла, паруя в морозном воздухе, хлынула кровь. Наблюдающий был восхищен. Однако этот мастерский, королевский удар уже не мог ничего изменить. Собаки кинулись кучей. Он поднес к глазу ночной прицел винтовки. В окуляре телескопа близко и бесшумно задергались фосфорические зелёные тела. Им понадобилось довольно много времени, чтобы разорвать волков. Но когда они закончили, от пришельцев не осталось почти ничего, так, разбросанные по снегу отдельные комки. Потом оставшиеся в живых собаки ушли, не обращая внимания на издыхающую, которая пыталась ползти за ними. Представление окончилось.
Он встал, разминая затекшие ноги, и посмотрел в противоположную сторону, на запад. Там помаргивали красные вспышки — раздалбывали очередной посёлок. Он пересёк крышу и начал спускаться вниз, испытывая зверский голод и размышляя о том, что бы соорудить из консервов и выпить или не выпить спирту. Пройдя лестницу, он свернул влево и пошёл но коридору к холодной комнате, в которой хранились припасы. Поскольку в комнате не было ни электрического освещения, ни окон, у двери всегда стоял железный, им самим изготовленный подсвечник, оснащенный семью — ого! — свечами. Он достал из кармана зажигалку, засветил все семь светочей и вошёл внутрь. По периметру, до середины стен, а кое-где и выше, стояли штабеля маркированных латиницей и арабской вязью ящиков. Консервы, спагетти, спирт — гуманитарная помощь. Был также прессованный табак, но сигарет не было. Он начал нагибаться, чтобы поставить подсвечник на пол, и в это время пламя свечей резко колыхнулось. Он быстро обернулся. Барышня стояла на пороге.
Она была в том же виде, в котором он её и оставил, то есть без штанов и без трусов, которые лежали у него в кармане, только на ноги она надела свои бархатные сапожки. Чтоб не мерзли ножки, надо полагать. Верхняя часть её тела была закрыта чёрной блузой, из того же материала, что и отсутствующие штаны. В свете свечей белая кожа ног и живота светилась. Поблескивал треугольник чёрных, вьющихся волос на лобке, поблёскивали прозрачные глаза, поблёскивали белые зубы — улыбалась она.
Внезапно он разозлился. Перехватив подсвечник в левую руку, он подошёл к ней вплотную и грубо ухватил за ягодицу. Она толкнулась в него бёдрами, продолжая улыбаться. Он изо всех сил погрузил пальцы в её тело. Тогда она высунула язык и лизнула его снизу в небритое горло. Он вдруг ощутил комок её трусов в своём заднем кармане. Снова накатила уже знакомая похотливая жуть. Он пискнул «молнией» и, путаясь в прорези подштанников, извлёк член. Член был как каменный. Он едва успел коснуться волос её лобка, как всё его тело скрутил чудовищный, неудержимый, как рвота, оргазм. Белая сперма била толчками в её лобок, пока он корчился, почти повиснув на её неожиданно крепком плече, и казалось, этому не будет конца. Конец, однако, наступил. Он спазматически глубоко вздохнул, потому что всё это время со стоном пропускал воздух сквозь стиснутые зубы. Он не смотрел ей в лицо. Он смотрел на капли густой, как желе, спермы, запутавшиеся в её волосах. Она опустила руку и, раздавливая капли, втёрла сперму себе в лобок. Потом слегка толкнула его в грудь. Он поднял голову. Она поднесла руку к лицу, и её ноздри расширились. Она засунула пальцы себе в рот, глубоко, почти до самой ладони, и обсосала их. В рот ей попал волосок. Она вынула его двумя пальцами и обтёрла их о своё бедро. Потом впилась губами в его рот. Её рот пах их смешанным сексом. Он ощущал свой член, как мог бы ощущать ствол автомата или, скажем, каменный пестик каменной ступки. Он попытался приподнять ей бедро, чтобы войти в неё стоя. Но она оттолкнула его, повернулась спиной и вышла в тёмный коридор.
Чёрные волосы на её макушке, золото на её сапожках мерцали, удаляясь. Верхней части тела, укрытой чёрным бархатом, не было видно. Белые ноги и ягодицы светились в темноте. Он перевёл взгляд на свою левую руку, увидел побелевшие пальцы, стиснутые па семисвечнике, и слегка ослабил хватку. Снова бросил взгляд во тьму коридора. У него возникло мимолетное ощущение ирреальности происходящего. Это могла быть сцена из готического романа или сна.
Уловленная крючком ассоциации, всплыла мысль, что если бы призраки всех умерших и сожженных в атом здании материализовались, то им не хватило бы места. Он заставил себя отбросить подобные мысли, потому что это становилось страшноватым. Его внутренности терзал голод. Но удаляющийся звук её шагов — цок-цок по каменному полу, словно бархатным шнуром, втянул его в тёмную трубу коридора.
Подойдя к угольному проёму двери кабинета, она повернула голову и посмотрела на него. Её лицо было белым, дверной проем — чёрен, бессветен. Она переступила порог. Когда он вошёл вслед за ней, то увидел её, стоящую к нему спиной, одно колено на диване. Потом она очень медленно наклонилась вперёд и, легко вздохнув, встала на четвереньки. Посмотрела на него через плечо. Её длинные волосы свисали вдоль щеки, глаза переливались блеском, словно наполненные слезами. Он ощутил своё тело лёгким, неплотным, как облако. Его член торчал в нём как инородный предмет, причиняя боль, как осколок камня. Ветер, волоча его каменный член, подогнал его — облако — к её поднятому заду. Он наклонился, чтобы вдохнуть запах её гениталий. Винтовка, всё это время висевшая на плече, стукнула стволом в пол. Он позволил ей опуститься прикладом рядом. Не опуская семисвечник и не дотрагиваясь до её тела ледяной рукой, он провел языком по щели, образованной её сомкнутыми бёдрами, вверх к промежности. Она переступила коленями по поверхности дивана, и щель расширилась, открывая доступ к паху. Её губы были солоноватыми и сладкими. Мышцы его живота зад-рожали. С трудом преодолевая желание впиться зубами в пахучую плоть, он на мгновение оторвался от неё, чтобы коснуться кончиком языка её ануса. Её ягодицы вздрогнули. Он услышал тонкий, почти детский стон, подстегнувший его, как хлыст. Он быстро поставил подсвечник на пол и высвободил член. Ему показалось, что маленький, вечно сжатый рот пениса округлился и потянулся губами к её вагине. Он упёрся коленом в диван, рядом с её чёрным сапогом-калигулой, и попытался оседлать её сзади. Он уже ощутил влажную готовность её губ, когда неожиданно сильным гибким движением она ушла из-под него. Дёрнула черноволосой головой через плечо. Её глаза были почти гневными.
Он вглядывался в её лицо, силясь своим тупым, залитым половыми гормонами мозгом понять, в чём дело. Она отвернулась от него. Не оборачиваясь, взяла его член и приставила к своему анусу. Он мельком увидел в зеркале книжного шкафа своё отражение — маску слабоумного. Перевел взгляд вниз. Её отверстие было не шире булавочного прокола. Он раздвинул пальцами её ягодицы и нажал. Анус мягко вдавился внутрь, розоватая кожа вокруг натянулась. Он нажал чуть сильнее, чувствуя её боль. Вдруг девушка резко подалась назад. Он ощутил остро свою боль, и кольцо плоти сомкнулось за головкой его члена. Почти одновременно с болью его тело от паха до сердца пронзил оргазм. Сперма, вырвавшись из недр его тела, вскипела, остановленная в тисках сфинктера. Девочка громко, на грани крика, застонала. Мигрирующий звук её голоса конвульсией отдался у него в промежности. Он ударил её изо всех сил, пронзая насквозь, чувствуя, как рвётся уздечка. Она прогнула поясницу. Почти обезумев от боли и наслаждения невиданно длинного оргазма, он бился в неё сзади, как взбесившаяся волна, пока капли его спермы толчками пробивали себе дорогу в глубину её плоти.
Всё проходит. Он вынул из неё член, переставший быть каменным и напоминавший теперь гофрированный шланг пылесоса. Мокрый. Она вздохнула и легла на бок, подогнув к животу колени. Сидя на полу, он рассматривал её ягодицы, отмеченные их смешавшейся кровью. Братик и сестричка потеряли девственность сегодня. Испытывая странное чувство, нечто среднее между омерзением и благоговением, он лизнул кровь. В теле промелькнула похоть, в сознании — образ разорванных волков. Девушка опустила руку на ягодицу и приподняла её, как бы приглашая его продолжить. Он опустился на четвереньки и тщательно слизал всю кровь. При этом он заметил, что её промежность и вся внутренняя сторона бёдер залиты прозрачной, остро пахнущей влагой. Осторожно, не встречая сопротивления, он перевернул сестричку на спину, просунул голову между её ног и бережно, опасаясь уронить хоть каплю, облизал её от колен до пупа. Совершив это восхитительное и совершенно немыслимое действо, он почувствовал себя сильным и обновленным. Он почувствовал себя так, как если бы все его чувства и все его органы: глаза, уши, нос, рот, сердце, печень, почки, лёгкие, половые органы, руки и ноги были залиты бетоном и теперь этот бетон исчез. Он стал лучше видеть, лучше слышать, лучше обонять. Его тело было сделано из живой и весёлой стали, и по ней пробегали электрические разряды энергии. Волшебный аперитив, клиторальное причастие, подарок богов сделал его чистым и голодным. Голодным для жизни. И для смерти…
Итак, новый, только что родившийся человек (сделанный из живой стали сверхчеловек) выполз из-под раскинутых ног женщины и посмотрел на неё сверху вниз. Роженица улыбалась. А ведь ей и лет-то было, может быть, пятнадцать или семнадцать. Впрочем, Ева не имеет возраста. Он осмелился подмигнуть ей, несколько по-хамски, и пошёл за едой, потому что жуткий голод глодал его очищенные от бетона внутренности. В кладовой он быстро набросал в пустой ящик две банки консервированных сосисок, банку ветчины, банку спирта, пачку галет. Он отсутствовал всего минут пять. Но когда вернулся, девушки в комнате не было. Ещё не слишком волнуясь, он заглянул в ванную-лабораторию. Нет. Может быть, среди хлама она не заметила унитаз и пошла искать туалет? Он быстро пробежался по комнатам. Нет. Тогда он медленно, сосредоточенно оделся и поднял отдыхавшую на полу винтовку. Постоял, раздумывая, стоит ли менять прицел на дневной, поскольку его внутренние часы показывали приближение рассвета. Выглянул в щель между шторами. Было ещё темно. Не стал менять. Потом ещё раз на всякий случай проверил магазин. Положил в карман ещё один. И вышел из здания амбулатории, заперев за собой дверь.
Луна зашла. Во дворе, затемнённом высокими стенами, было почти темно. Полагаясь на знание местности и интуицию, он начал обходить двор по периметру вправо, оставляя слева чёрную трубу крематория и намереваясь замкнуть круг у ворот. Территории была загромождена сгоревшими и полу-сгоревшими строениями. До войны здесь был детский туберкулёзный санаторий, в котором он служил врачом-терапевтом. Потом власти устроили здесь инфекционную больницу или, скорее, просто холерный барак, пополняемый всякого рода безродными увечными и умирающими. Со временем за отсутствием лекарств и всякого присмотра учреждение само собой, мягко и ненавязчиво превратилось в морг. Когда встал вопрос об утилизации тел, кочегарку переоборудовали в крематорий. Жгли, пока был газ. Он сам жёг потому, что больше жечь было некому. Потом газа не стало. Но безродные разодранные трупы — мусор войны — продолжали стаскивать сюда со всего разодранного города. Главный врач исчез, оставив кабинет, оборудованный под бордель, и запас краденых продуктов. Решения принимать было некому. Поэтому он сам запер ворота и перестал отзываться на вопли и проклятия труповозов. Тогда они стали сбрасывать тела где попало: у забора, у ворот, вдоль дороги. Спасло лишь то, что началась необыкновенно холодная для этих мест зима. А мертвецы стали амулетом от бандитов и всякого рода мародёров — никто не хотел приближаться к нечистому месту.
Уже начинало светать, когда, тщательно и безрезультатно прочесав территорию, он подошёл к воротам. Куда она делась? Она могла деться куда угодно. Здесь было возможно всё. Она могла испариться. Её могло вообще не быть. Однако, дело следовало довести до конца. Он достал из кармана ключ, отпер дверь в воротах и осторожно выглянул. Девчонка сидела слева от него, прислонившись к створке ворот. Совершенно неподвижно. В той же позе, в которой он нашел её несколько часов назад. В том же месте. В той же дохе с поднятым воротником. Голова опущена на грудь, лица не видно. Он медленно вдохнул и выдохнул. Потом приблизился. Уперся ладонью ей в лоб и поднял голову. Лоб был холодным, лицо белое и неподвижное, глаза закрыты. В морозном воздухе не было пара от дыхания.
Он отступил на шаг и тихо опустил предохранитель. Они открыли глаза одновременно — девушка и винтовка. Долгое мгновение они смотрели друг на друга. Потом девушка откинула назад черноволосую голову и рассмеялась. Её смех был чистым, звонким и далеко разносился в морозном воздухе. С подрагивающего, влажного языка срывались лёгкие облачка пара. Винтовка промолчала. Он подошёл к девушке и рывком за воротник поднял её на ноги. У неё клацнули зубы. Она сразу упала на него и обняла за шею. Их лица оказались очень близко. Он увидел, что по её подбородку стекает кровь, и слизнул ее, но красная струйка снова сбегала по гладкой коже. Он слегка отодвинулся, переложил винтовку в левую руку и с наслаждением, с оттяжкой ударил ладонью по холодному лицу. Струйка крови рассыпалась веселым веером капель по щеке и обнаженной шее. Она снова засмеялась, её глаза переливались прозрачным, влажным блеском. Она взяла ту руку, которой он бил её, и поцеловала в ладонь. Потом потянула его в проём открытой двери. Покойник с обглоданным черепом спокойно смотрел им в спины дырами глаз. Они шли мимо сломанных деревьев, мимо жестяного, гофрированного ангара с проваленной крышей, из которого, несмотря на мороз, тянуло запахом тления, мимо изгаженного розария, мимо санитарного «мерседеса», в котором так и остались лежать четыре мешка хлорной извести — остатки запасов, полученные им вчера от остатков городской власти, вместе с телом пожилой женщины для захоронения, в нагрузку. Они шли среди вони, да и смерти, держась за руки, к далекому дому, который был уже близко, а злобные бледные звезды кололи их в голову острыми иглами. Братик и сестричка. Вот так.
У здания амбулатории он, как и давеча, содрал с неё грязную баранью шкуру и бросил в снег. В спешке девочка, видимо, забыла надеть свои бархатные штанишки и теперь стояла голенькая, пока он отпирал дверь, очень трогательно сведя вместе мерзнущие коленки и отставив в сторону сапожок. Он взглянул ей в лицо, подумав, сколько времени и зачем она просидела голым задом на льду, ожидая его, и трогательность быстро улетучилась — её окровавленное лицо было прекрасным, а глаза — весёлыми и страшными.
Тщательно заперев дверь и подталкивая девочку в холодную попу, он повел её в кабинет. Как ни странно, но великолепное ощущение силы и власти, подаренное ему девчонкой, не рассеялось, оно, похоже, крепко застряло в нём. В кабинете было тепло, поскольку отопление ещё работало, и абсолютно темно — решётки, жалюзи и плотные маскировочные шторы не пропускали света. Не желая тратить драгоценный аккумулятор, он на ощупь нашёл и зажёг свой семисвечный светоч. Свечей было много, а батареи приходилось добывать с риском для жизни. Сестричку он проводил на диван и укрыл ей ноги одеялами. Потом занялся ужином или завтраком, — смотря из какой части суток подходить к ящику, оставшемуся на столе. Он решил подойти со стороны вечера.
В этой комнате, освещённой семисвечником, где в воздухе стоял запах оружейной и вагинальной смазки, а безумная девка сидела на диване, времени не существовало. Он быстро вскрыл консервы, предварительно угнездив в керосинке чайник. Здесь любая еда начиналась, сопровождалась и заканчивалась чаем. В раздумье задержал в руке жестянку со спиртом. Отставил в сторону. Нет. Никакого вульгарного алкоголя. Сегодня он отпразднует своё рождение изысканно. Сегодня он угостит свою юную маму настоящим деликатесом. Он поставил в ящик, как на поднос, чайник, пиалы, консервы (без вилок в этой части света обходились вполне) и отнёс на диван. Девушка облизнула губы. Она ела быстро, жадно, перескакивая с галет на сосиски, с наслаждением глотая ветчину и громко запивая чаем, — одно удовольствие было на неё смотреть. Он всегда испытывал отвращение и неловкость, глядя, как едят другие люди. Но здесь было совсем другое дело. Он наклонился и понюхал её рот. Она пахла восхитительно. Восхитительно. Если бы он мог, он взял бы её прямо сейчас. Но он не мог. Он не хотел ей мешать. Он испытывал чувство благодарности. И зверский голод. Поэтому он глотал пищу в одном темпе с ней, жалея о том, что не может есть, как собака или волк — мордой, оскаленной пастью. Тогда у него были бы свободны руки и он мог бы их запустить к ней под одеяло и ощутить, какая она там горячая и нежная, возможно, даже и влажная, судя по всему, она всегда была влажной. Однако кое-что сделать он все-таки мог. Пережёвывая кусок мяса и держа в обеих руках по галете, он врылся головой под одеяло, сунул нос к её лобку (она с готовностью развела бедра) и судорожно, испытывая величайшее наслаждение, вдохнул запах её промежности. Она просунула руку под одеяло с другой стороны и неожиданно нежно погладила его по голове. Ему захотелось скулить от любви, похоти и безысходности. Нет. Он выдернул голову из-под одеяла — там стало слишком душно. Их глаза встретились. Прекрасней её глаз могла быть только смерть. «Вот он, твой подарок судьбы, — горько подумал он, — сумасшедшая малолетка с её блядской любовью».
Однако сантименты сантиментами, а надо было продолжать банкет. Он ушёл к книжному шкафу и вернулся с коробкой из потёртого красного дерева.
Затем установил коробку на столе и в свете семисвечника извлёк из неё следующие предметы: медную чашу с орнаментом и крышкой, длинную полированную медную иглу, маленький медный подсвечник с огарком свечи, две курительные трубки с крохотными, не более напёрстка, чашечками и длинными желтоватыми чубуками из кости, а также золотую ронсоновскую зажигалку. Весь этот набор, за исключением зажигалки и опия, он выменял ещё в прошлом году у одного старика за пять упаковок гентамицина, когда у него ещё был гентамицин. Опий он приобрёл чуть раньше, много чистого опия, семьдесят унций, за много чистого золота, целый полновесный полиэтиленовый мешочек золотых мостов и коронок. Нынешний народишко измельчал традицией — он вдыхал божественный фимиам, торопливо капая драгоценную маковую слезу на раскаленный паяльник или даже просто на кочергу. Но их деды и прадеды пользовались именно такими приборами, чаще всего медными, реже — серебряными или даже золотыми.
Он засветил «ронсоном» огарок свечи, особой свечи, дающей особый, красновато-пряный запах и свет, после чего откинул крышку медной чаши. Внутри мягко блеснуло черное ароматное зеркальце опия.
И Древний Змий, Пир, Даритель Сиддхи, Великий Азиатский Успокоитель открыл глаза.
— Ты волк, — вдруг сказала она.
Он возбужденно посмотрел ей в лицо, заглатывая тягучую сладкую слюну: она сказала это?
— Ты волк, — повторила она без выражения. У неё был странный, чирикающий акцент. — У тебя глаза, как у волка, лоб, как у волка. — Он напряженно вслушивался, пораженный. Она говорила монотонно, произношение было какое-то птичье, нездешнее. — У тебя член, как у волка. Ты лижешь и нюхаешь меня, как волк. Я твоя самка. Дай, — протянула она руку, — дай мои трусы. — Он завороженно достал из кармана слипшийся чёрный комочек и протянул ей. Она расправила его, снова слегка сжала и, широко разведя ноги, провела шелковым лоскутком сначала между ягодиц и выше — по гениталиям. Затем протянула трусы ему: — Держи это за пазухой. Тогда, может быть, человек-тигр не найдет тебя. Я всё знаю про тебя. Ты живешь здесь один среди мёртвых, ты — демон. Ты ничего не боишься, потому что ты уже мёртвый. Но человек-тигр может убить тебя, если Бог разрешит. — Она сделала паузу. Он молча ждал, когда снова зазвучит её щелкающий и шелестящий голос. Он знал, что зазвучит. — Я всё знаю про тебя. После двадцать первого дня, когда луна зайдет, ты будешь кружиться против хода Солнца двадцать один раз и превращаться в волка. Ты пахнешь, как волк. Ты уже умер. И Бог наказал тебя. Потому что ты злой, ты сделал плохое. — Она нагнулась вперёд, расстегнула ворот его рубахи и провела пальцем по глубокому дырчатому шраму на его груди, там, где скальпель хирурга вспорол мышцу, чтобы достать две пули: одну — застрявшую между рёбер, другую — утонувшую в лёгком. Посмотрела в его глаза. — Ты любишь убивать, у тебя в правом глазу кровь. И ты съел человека.
Это была неправда, неправда. Он никогда никого не убивал. Она лгала. Он ненавидел даже вид человеческого мяса. Проклятая, сумасшедшая сука. Он почувствовал, что дрожит. Неожиданно его член напрягся, как каменный. Она наклонилась ещё ниже и впилась поцелуем в его сосок под шрамом. Он увидел развороченный ножом живот и свои руки, выматывающие на снег чьи-то сизые внутренности.
Его пронзал нечеловеческий голод. Ничем никогда нигде неутолимый. Он вынул теплую, подрагивающую печень, впился в неё зубами. Снова ощутил медный скользкий вкус, и по его подбородку потекло. Она протянула руку к его мошонке и сильно сжала. Он откинул голову назад, давясь хрипом. Его ноги конвульсивно выпрямились, спина изогнулась.
Она вырвала его член из брюк и схватила ртом. Твёрдое кольцо её зубов, разминая плоть, скользнуло вниз к лобку, набухшая кровью головка коснулась её подрагивающей гортани. Всё его тело стало сосудом боли и наслаждения. И вдруг сосуд лопнул.
В то же мгновение он увидел всё со стороны. Спокойно и отстранённо увидел себя, деревянно изогнувшегося в эпилептической дуге — пятки и макушка упираются в диван, рот раскрыт, и женщину с высоко поднятым зияющим задом, хищно припавшую к его паху. Поскольку в том пространстве, где он находился, ни времени, ни места не существовало, он мог также отчётливо видеть и чёрные скалы, и красные стратосферные звёзды, и себя, воющего и хохочущего над выпотрошенным трупом, и себя, стреляющего трассерами в камуфляжную толпу, прижатую к стене ущелья, и дрожащий язык раненого, которому он вырезал глаза, зажав в кулаке волосы на его затылке, и вишенные губы сестрички, присосавшиеся к его члену, и его тело, сделанное из нержавеющей стали, потряс электрический удар оргазма, вернувший его домой. Однако не тут-то было. Никто не собирался отпускать его на свободу, а приснопамятный капкан ануса показался пуховой периной — сестричка намертво пережала зубами канал его члена. Отброшенный назад, эякулят ударил его в пах, как свинцовая гиря. Он захлебнулся слюной. Его руки, которыми он хотел ухватить сучонку за волосы, ослабли. Она разжала зубы. Он был совершенно уверен, что истекает не спермой, а кровью, так долго это продолжалось. Он лежал и удивлялся, как много его крови может войти в эту женщину. Потому, что она глотала, глотала и глотала. Через некоторое время он понял, что не умирает, поскольку хорошо знакомой ватности и головокружения не наступало. Тогда он поднял голову. Девушка выпустила изо рта его плоть, перебирая локтями и коленями, подалась вперёд и легла ему на грудь. Её глаза перестали быть чёрными и снова стали ярко-серыми, прозрачными, как бы искрящимися в газированных, шампанских слезах. Ресницы изогнулись ещё больше. Припухшие вишенные губы, казалось, брызнут. Её твёрдые соски упёрлись в его твёрдые соски. По его ногам тёк сок её влагалища. Он с грустью понял, что эту женщину сделали специально для него. Её изготовили в какой-то мастерской, вывели на какой-то ферме именно для него. И подбросили под его порог. Она приблизилась к нему так, что их лица почти соприкасались. Он подумал, что её глаза, переполненные сияющей электрической влагой, сейчас перельются через края век. Её тонкие ноздри подрагивали, как у породистого животного, придавая особый шарм короткому прямому носу. Губы раскрылись, обнажая неровную снежно-белую полоску зубов так, что он мог видеть крохотные зазубринки на её резцах. Её дыхание имело запах свежевскипячённого молока. Его член, зажатый между их телами, напрягся, вновь приобретая каменную твёрдость и округлость.
— Мы в аду, — сказала она, наклоняясь ещё ближе к его лицу, так, что её смеющиеся глаза почти слились в один, — Бог наказывает нас. Он подарил меня тебе, а тебя мне, чтобы мы мучили друг друга. Но мне нравится быть в аду. — Она неожиданно улыбнулась. Её зубы были чуть неправильной формы, чуть кривоватые, что подчеркивало их безупречную крепость и снежную белизну. Он снова мимолётно восхитился. — Я не хочу, чтобы человек-тигр спустился с гор и освободил тебя. Ты мой. — Он почувствовал, что мускулы её живота окаменели. Она плотно охватила его тело руками и ногами, вжавшись лицом в его подмышку. Её голос зазвучал невнятно: — Я не хочу, чтобы Бог простил тебя. Я ненавижу Бога. Он всегда всё отбирает. Мне нравится быть проклятой. Проклятому всё можно. Живой всегда боится. Тот, кто в аду, не боится ничего.
— Какой Бог? — вяло воодушевился он, чувствуя, что губы почему-то онемели. Как в обмороке или на морозе. — Какой Бог? — повторил он, удивлённо погримасничав. — Посмотри на этих людей. Вон они валяются, как мусор на пустыре, сотнями. Там есть кусок девчонки, лет одиннадцати, ноги, прикрытые юбкой, и позвоночник: это Бог. — Он хотел глумливо ухмыльнуться, но тут его подружка подняла голову. Её лицо исказилось. Она стала делать ртом и горлом такие движения, как будто пыталась что-то из себя выдавить.
«Впрок не пошло», — меланхолично подумал он, ожидая, что её сейчас вырвет, и начиная отодвигаться на всякий случай в сторону, а она сказала:
— Предай мир огню. Предай мир огню. Ты — огонь. Ты и огонь, пылающий в сердцах звёзд, одно. Этот мир зла, созданный Идолом, не существует. Он порождение твоего больного ума, запечатанного неведением. Предай плоть огню. Ты чистый дух, предвечный огонь, свободный, несокрушимый. Твоя слабость, твоя боль, твоё тело, твоё добро и твоё зло — бред твоего запертого сознания. Ты — тот, кто творит. Идол не способен создать ничего. Он обманул тебя, загнав твоё осознание в точку, где оно собирает кошмар. Идол — это дух ограничения. Он отсёк тебя от тебя самого. И теперь ты думаешь, что та мизерная часть тебя, которую ты называешь собой, и есть ты. Ты — в аду. Но ты свободен. Оков нет. Закон Вселенной — бесконечность. Закон Идола — ложь. Взорви Закон. Сразу. Не играй в игры ума. Откажись. Нет никаких правил. Дверь открыта. Свобода — это так просто. Просто выйди. Просто откажись быть человеком. Вернись в эту бесконечность. Домой. Ты — там. И ты — везде. Ты — свет, проникающий во Вселенную, и ты — её центр, Гад, точка отсчёта, заключающая в себе бесконечность. Это — твоя бесконечность. Идол — это конечность, это ограничение, это чёрная дыра, провалившаяся внутрь себя самой, это мера безмерности, это Альфа и Омега, это болезнь пространства. Слушай! Я, Иаванде — Утренняя Звезда, пришедший вернуть тебе память, говорю: это ты создал мир Дцола. Он не существует нигде, кроме той точки, которой нет. Но ТАМ он существует! Ты и все существа в твоем мире — одно. Ты и есть Бог своего мира, поймав-ший сам себя. Ты бился сам с собой в битве, которой не было, на небесах, которых нет, и заточил себя в аду, который существует только по твоему желанию. Предай этот мир огню. Ты играешь среди миллионов зеркал, в которых не отражается ничего, кроме тебя самого. Закрой глаза. Вспомни себя. Иди со мной, Я — Утренняя Звезда, я твой брат. Разбей зеркала! Там нет плоти, которую можно убить, там нет красоты, которую можно осквернить, там нет духа, который можно связать. Там в пляске теней кривляется Идол. Убей Идола. Иди со мной…
Голос умолк. Брат Утренней Звезды некоторое время прислушивался. Но нет, герр Моргенштерн, похоже, ушёл, а Кассандра уснула. Куда, собственно, идти — осталось непонятным. Монолог брата Лу, который мог вполне загнать в депрессию и сумасшествие кого другого, закончился, особого впечатления не произведя. Нет, не то чтобы совсем не впечатлил. Впечатлил, конечно. И сам текст, и органный голос, исходивший из оргазмических губ отроковицы. Но не настолько, чтобы обосраться. К тому же перспектива воссоединения с семьей где-то в холодных просторах космоса его не грела, нет, не грела. Да и куда торопиться, это же никуда не уйдет, верно? Ему было вполне хорошо и здесь, в самом что ни на есть дерьме. Своём. Тёплом. И сейчас даже лучше, чем раньше. «Да, это ад, — размышлял он, наконец-то глумливо усмехаясь и поглаживая коматозные ягодицы сестрички, одновременно без всякого усилия созерцая Пустырь и то запечатанное место в горах, ощущая приближение трубочки опия, и рождение эрекции, и путь птицы в небе, и движение червя в мертвом теле. — Но зачем же бить зеркала? Зачем зеркала-то бить? — думал он, втягивая в себя сладкую душу маковой слезы из тёплой трубочки, которая, пустая и холодная, лежала на столе, в двух метрах от его руки. — Нет, господа, это мои зеркала, я их бить не дам. Ах, кто-то прячется там, за моими зеркалами? Выходи, выходи, старина Иегудиил, проказник, я посажу тебя на верёвочку, и ты будешь ходить за мной раком-бряком с печатью Соломона на шее. — Брат звёзд, Великий Магистр, Ипсиссимус, Самодостаточный Владыка Вселенной, весёлый и умиротворённый, лежал на спине голый, поигрывая фаллосом и безмерно радуясь успешной попытке засунуть палец в пластиковый зад своей спящей шакти-на-ложницы. — Я, может быть, даже трахну тебя, Иегудиил, шалунишка,- продолжал он ткать узор своей божественной мысли. — Если ты не будешь путаться под ногами, я ведь вслед за папой Кроули всегда считал секс средством перерождения человека (и прав был!), а поскольку ты собираешься стать моим домашним животным, то я, так и быть, дам тебе шанс. Время у нас есть. Всё время до последней секунды — моё. А с преданием мира огню мы торопиться не станем. Предание мира огню — дело тонкое, оно требует подхода, оно, как и коитус, чем дольше тянется, тем больше кайфа, так что комрад Морнингстар может не крутиться со своими спичками и пентаграммами возле моей недвижимости.
Я здесь прибил свою точку сборки рябиновым колом прямо через крышу и повесил на него свое сомбреро». Здесь Андрогин перестал прясть шёлковую нить саморефлексии, завязав на ней узел. Потом он просто лежал, самоуспокоенный, наблюдая, как из пупа вырастает фаллос, то бишь лотос (фаллос тем временем, не орошаемый соком влагалища, тихо увядал). Шакти, однако, пошевелившись, выдернула его (Андрогина) из глицеринового озера ниббаны. Звериный запах её подмышек хвостом волчицы обмахнул ему ноздри. Её подмышки (с восхитительно длинным и густым мехом) пахли не мышцами, как у большинства человеческих тёлок, и не дезодорированным свиным салом, как у других, — чистым, здоровым запахом зверя с неиспорченными инстинктами пахли они. Следуя молекулярной цепочке ассоциации, Ипсиссимус сунулся носом к вздыбленной шерсти её паха. Уже ощутив слизистой оболочкой игольчатую негу её волос, он неожиданно, как чих, произнес:
— А почему ты не пускаешь меня во влагалище?
— Потому, что я девственница, — свободно, не запнувшись ни на мгновение, ответила она. И мне не нужна твоя волчья сперма здесь, в аду.
Не совсем уловив, о котором из адов идёт речь, он тем не менее сразу поверил, и его тело оргазмической стали (не станем забывать!) сотряс конвульсивный спазм. О, магическая, всесокрушающая власть семантики! О, коитуальное искусство сопряжения слов! Слово «девственность», пробив энцефалитический барьер, кумулятивным снарядом взорвалось у него в мозгу. Бёдра девочки ещё не дернулись ему навстречу, раскрываясь, как Магирусу уже пришлось бороться за сохранение оргазма. В неуловимое, стремящееся к несуществованию мгновение он пережил все нюансы дефлорации, причём с обоих концов и настолько полно, что даже успел заметить мелькнувшую на горизонте тень грядущего разочарования. Блудливые его ручонки, однако же и между тем, уже кибернетически приступили к процессу предварительного сглаживания и разминания, который был внезапно и категорически прерван.
Дело было не в том, что Веста, как оказалось, не шутила и, сжав неожиданно мускулистую вульву, вытолкнула прочь его осклизлый разведочный палец. Дело было в том, что вышеупомянутый оргазмический спазм, успешно подавленный нечеловеческой волей Магируса, внезапно сублимировался в кишечник (не без помощи Азиатского Чудотворца, отметим для неофитов). Голой пулей «Магнум» метнул в туалет, где отсутствие одежды стало неоценимым подарком судьбы. Что-то, однако, было не так. Сидя на унитазе, Ипсиссимус отчётливо видел отражённые в зеркале на противоположной стене огни оставшегося в кабинете семисвечника. В кабинете, помнится, он освещал остатки опиумно-сосисочного ужина. Здесь в зеркале, он освещал чьи-то ноги, обутые в армейские ботинки и лежащие на ломберном столе. Ботинки Магирус узнал сразу. Это были его новые сирийские ботинки с ещё не отклеившимися узкими ярлычками на протекторах и вмятиной от гвоздя на левом каблуке. Нечеловеческая воля Магируса удержала его взгляд от ускользания вдоль ног и в глубину зеркала, что от него несомненно и ожидалось. Вместо этого он повернул голову вправо и посмотрел в бесстыдно распахнутую дверь туалета. Со своего насеста через узкий коридор и зияющий дверной проём кабинета он мог видеть слабое сияние скрытых от глаз свечей на белом бедре утратившей надежду и снова впавшей в кому Кассандры. Не более секунды понадобилось Ипсиссимусу, чтобы принять решение: помыть сначала задницу или смело взглянуть в лицо неизвестному. Он смело взглянул в лицо неизвестному.
Страшного, в общем-то, за исключением, может быть, только ломберного стола, ничего и не было. За столом он увидел самого себя, удобно сидящего в кресле. «Сам себя» был снаряжен в уже отмеченные ботинки, в его же летние жёлто-зелёные, не по сезону, камуфляжные штаны и чёрную майку. В пальцах он нежил чью-то беспризорную и, судя по изысканно-золотистой шкурке, гаванскую сигару. Сигара вернула Ипсиссимуса к мысли, что надо всё-таки пойти подмыться. Вернувшись, он обнаружил себя уже прикурившим, видимо, от стоявшего на столе семисвечника и меланхолично пускающим в воздух серо-голубые змейки ароматного дыма. Ещё сидя на краю эмалированной лабораторной ванны, полоскаясь в ледяной воде, он обдумал проблемы политеса и сохранения статус-кво, не мог же он, в самом деле, разместиться перед зеркалом на унитазе. Поэтому вернулся, волоча за собой стальное офисное кресло, и, закинув ногу на ногу, непринужденно угнездился в его холодном нутре голыми ягодицами.
— Ну? — одновременно произнесли они и одновременно рассмеялись, закашлявшись сигарным дымом. — Всё, — сказал он, помахивая перед носом сигарой. Больше никаких спецэффектов, никакого чревовещания. Герр доктор Моргенштерн со всей ответственностью представление окончил. Просто поговорим как мужчина с мужчиной. М-да… — в этом месте они непроизвольно кинули взгляд на его ню-гениталии, — как коллеги, в конце концов.
— Кстати, Утренняя Звезда — моё подлинное имя, что бы ты там себе ни напридумывал по этому поводу.
— Иаванде. Впрочем, текст, озвученный Кассандрой, также подлинный, в том смысле, что это, видишь ли, истина. Другое дело, что, может быть, стиль и обстоятельства излишне драматизированы, но меры не знать — это вообще мой стиль, тебе ли не знать, а, хомбре? — здесь Утренняя Звезда подмигнул. — Однако истина не перестаёт быть истиной от того, что сказана языком поэта, а не Уголовного кодекса.- Доложенное Дианой — физический факт. Настолько физический факт, насколько что-либо вообще может быть физическим фактом. Но ты не врубился. не въехал, не укурил. Не вполне, во всяком случае. По-другому и быть не могло. Ты и не мог ухватить больше той молекулой твоего сознания, которая находится в твоём распоряжении, оставлена тебе в пользование. Ты укупорен, как бутылка шампанского, вот я и пришёл тебя вскрыть. Тот тип, — блеснув седоватой недельной щетиной на скуле, Иаванде мотнул головой куда-то в сторону, — который существует не существуя, загнал тебя в медный сосуд, запечатал и бросил в море. И ты всю жизнь нырял, как поплавок, пытаясь себя достать. Бесполезно. Поплавок не может достигнуть дна. Ты проиграл. Мы все проиграли когда-то битву, которой не было. Мы сами загнали себя в бутылку. — Иаванде как-то удивлённо и печально покачал головой. — На самом деле нет никакого противоречия. Противоречие есть качество твоего раздвоенного ума. Когда ты взорвёшь пределы, всё, что было «против», прекратит своё иллюзорное существование. — Герр доктор Моргенштерн бен Цаде ухмыльнулся: — Мы собирались говорить нормальным человеческим языком, а сбились на штампы из «Гиты». Это потому, что твоё сознание мусорная свалка слов, там нет ничего настоящего. Меня называют Отцом лжи, но я-то настоящий. Просто ограниченный человеческий ум не способен понять моих истин, приходится действовать от противного. Меня называют Врагом человеческим… — Цадди переменил положение ног на ломберном столике и слегка похлопал себя красивой ладонью по груди, в том месте, где из-под майки пёрли серебряные волосы. Да, я Враг человеческий. Потому, что человечество — это штабеля пыльных бутылок в беззвёздном туннеле, уходящем в бесконечность, между которыми прохаживается горбатый сторож, покачивая мутным фонарём. Но я-то освободился. Я хочу взорвать бутылки и наполнить пространство звёздами. Скажу тебе доверительно, хомбре, — Цадди понизил голос и, убрав ноги со стола, наклонился вперёд из Зазеркалья, бутылки иногда взрываются сами по себе. Сторож это знает и потому носит намордник. Уведомлю также конфиденциально, что ты не нуждаешься в моей помощи. — Цаде тепло похлопал Магируса по голому колену и затянулся сигарой. Ты ведь всегда знал, где стоит тот кораблик, на котором можно уплыть, а, хомбре? — Враг № 1 тихо засмеялся. А теперь, — поднял он руку с дымящейся в тонких пальцах сигарой, — я сообщу тебе эзотерическую тайну, это гвоздь всей программы, я для этого, собственно говоря, и заскочил: Бог любит тебя. — Цаде удивлённо покачал головой: — Такую мразь…
Ипсиссимус вздрогнул от неожиданности. Это был первый за обе сессии случай, когда Утренняя Звезда оскорбил его, прямо и непосредственно. Ипсиссимус мельком взглянул в его лицо, прикидывая расстояние и направление взгляда.
— Нет, ну какой же ты всё-таки классный, — восхищённо заметил бен Цаде, — ты, кажется, собираешься въехать мне в рыло? — и захохотал, хлопая себя ладонями по бёдрам. — Остынь, мачо, — произнёс он сквозь смех, вытирая пальцем набежавшую слезу. — Ты что, не знаешь, когда дьявол говорит «мразь», это надо понимать как «хороший мальчик». Я повторяю, — произнёс он веско, снова становясь серьёзным, — Бог любит тебя. — Цаде на мгновение запнулся и подмигнул: — Он действительно любит тебя. Я — нет. Я холоден, как космический ветер. Я — враг всего человеческого, разбиватель. Но Он любит тебя, будь уверен. Ты-то наивно полагаешь, что напортачил довольно, чтобы выпасть из зоны Его любви. Нет, мон ами, ты не выпал. Ты сидишь в ней по уши, как муха в дерьме. Да и как тебя не любить? Кого тогда вообще любить, если не тебя? Ты — вызов. Должен же он чем-нибудь заниматься, Иегудиил-то? Не может же он всю вечность ходить, протирая тряпкой свои бутылки. Надо ведь и прощать кого-нибудь. Более того, надо успеть простить. До того как бутылка взорвётся в морду. Он тебя простит, будь уверен. И не помогут тебе твои грешки: ты мелкий пакостник. Ты великий грешник? Остынь. Ты королевский экземпляр своей сатанинской гордости. Ну как же, как же: тут тебе и убийства, и пытки. Содомия, инцест, промискуитет. Людоедство даже числится. Не говоря уже о мелочёвке — клятвопреступление, воровство, подлоги, разбой. Тебе один шаг до святого. Я же говорил тебе, я упоминал в предыдущей лекции, что здесь некого пытать, убивать и насиловать. Ты свою печень жрёшь, дурак. Господь любит тебя и будет гордиться тобой, приколов тебя шпилькой к своей коллекции. Всякого мусора. К точке сборки. — Иаванде помолчал, глядя на окурок сигары, и тихо добавил: — Вали отсюда, братан. — Бросил бычок куда-то за спину и протянул вперёд раскрытую ладонь: — Давай руку! — выкрикнул он. — Давай! — И Ипсиссимус дал ему руку.
Зеркало вздрогнуло и качнулось, когда его пальцы ткнулись в стекло, и он испытал момент головокружения. Потом всё стало на свои места. Стоя перед зеркалом, он провёл рукой по лицу. Наваждение закончилось. Он протянул руку назад, нащупывая кресло, чтобы обессиленно рухнуть в него, но не нащупал. Тогда он обернулся. Не было там никакого кресла. Там вообще ничего не было. Ничего, кроме безмерной, радужно-серой, опалесцирующей безграничности. Но он, Ипсиссимус, был. Спокойный, уравновешенный, ощущая в груди растущую улыбку, он вернул взгляд к зеркалу. Ну да, конечно. Всё было там, в границах рамы. И кресло, и унитаз, и целая куча всякого хлама в пределах лаборатории, и целая куча всякого хлама вне её пределов. Вот только его, Ипсиссимуса, там не было. Ну, разумеется! Как же он мог быть там, когда он здесь? Внезапно он понял, что нет никакой необходимости обессиленно падать в кресло. Это у него-то нет сил? Ого-го! Он чувствовал, как по его телу электрической стали стекают брызги шампанского «Дом Периньон». Но что же будет делать это печальное кресло и этот, ни в чём, собственно, не повинный «Дом», если он просто отвернётся от зеркала? А что, если взять все хорошие вещи, которых не так уж много, и перетащить оттуда сюда? Ну, сделать перестановку? Бросить там всякое говно, а сюда перенести всё, что высший класс, Диану, кстати, не забыть. И вот тут-то он понял, что Утренняя Звезда, сучонок, гомик чёртов, обманул. Бутылка так и осталась неоткупоренной. Давай руку, давай руку! И что теперь? Таскать за собой всё барахло из одной дырки в другую? Ведь и суперменом-то, и великим трахальщиком Магирусом Ипсиссимуйшим (!), да хоть самим Сатаной, он может быть только там — между креслом и унитазом. Именно они — кресло и унитаз — придают точку отсчёта всему этому говну, которое он и есть. А что такое он здесь, в этой бесконечности, похожей на каплю спермы? Просто звезда.
Все эти мысли, которые не были мыслями, а были хрустальным блоком чистого понимания, не занявшим нигде ни единой микросекунды, вовсе не опустили Магируса, как можно было бы ожидать. Не придали они веса поплавку, чтобы утащить его на дно. А придали они ему ещё больше, хотя куда уж больше, ощущения силы и власти. Он интенсивно вибрировал, его тело начало источать голубой свет. Сила и власть, которые были здесь, но не там (не там, господа!), просто килечным газом, грозили разнести его в клочья. Он был гигантом. Ему пришлось нагнуть голову, чтобы не зацепиться крышей за раму, когда он шагнул в Зазеркалье, больно ударившись ногой о пресловутое кресло. Зашипев по-змеиному, он уцепил кресло за подлокотники и изо всех сил, с разворота жахнул им в зеркало. Что-то будет, а?
В свете предыдущих событий можно было ожидать, что предмет бесследно канет в дыру Зазеркалья. Зеркало, однако, со звоном разлетелось вдребезги, обнажив убогое бельишко фанерного подрамника. Несколько ошеломлённый, чисто физически, дождём стекла, Ипсиссимус не сразу заметил некоторую несообразность и, уже шагнув к двери, обернулся. Кресло-то пропало. На слепой бело-кафельной стене пустая рама покачивалась ещё. А кресло не лежало под ней, раскинув стройные офисные ноги. Плюнув, Ипсиссимус двинулся в коридор. Вовремя успел он притормозить, зацепившись за раму двери. Потому, что за дверью ничего не было. Плавал там, в пустоте, уже надоевшей, какой-то желтоватый, гнойноватый даже, туман. Очень неприятный на вид, опасный. Не приглашающий шагнуть в него. Опустив занесённую ногу, Магирус отступил. Что бы нормальный человек стал делать на его месте? Совершенно верно. Будучи человеком (сверхчеловеком) трезвомыслящим, Магирус опустился на четвереньки и начал шарить среди битого стекла. Его ищущий глаз натыкался на самый разный лабораторный хлам, застрявший в осколках зеркала. Ага, вот оно. Кресло выглядело как ничтожная соринка, попавшая на зрачок. Он подцепил его ногтем и, летучей мышью мелькнув в воздухе, кресло твёрдо ударилось в пол всеми четырьмя лапами. Рядом с унитазом. На своём законном месте. В точке отсчёта.
— Вот тебе и хлам, — хмыкнул Магирус, поднимаясь с колен и уже без сомнения бросая взгляд через возникший коридор.
Свет свечей покойно лежал на длинном бедре Дианы. Бедро дрогнуло, вздымая колено, и полушар ягодицы взошёл, слегка ущербленный сбоку пушистой тенью промежности. Нечто вынес, однако, и кое-что получил в дар Ипсиссимус там, в таинственных глубинах подзеркалья. Нечто было пауком. Паук янтарного цвета свил гнездо и поселился в районе его диафрагмы. Во всех мыслимых направлениях на неизмеримое расстояние (впрочем, несколько позже эмпирически Магирус расстояние определил — 300 — 350 метров) паук испустил мириады янтарных нитей света. Или, возможно, притянул к себе из этой бесконечности что-то, что на дистанции в 300 — 350 метров стало мерцающими нитями света, и, похожий на волосатую звезду, завис, подрагивая, в световой паутине. Данное новообразование было ощущаемо Магирусом, как бесспорно собственный, совершенно необходимый, но невидимый и потому некоторым образом дистанцированный орган тела, например сердце. Очень волосатое сердце. Оргазмически-щекотно волосатое. Не сходя с места, он мог чувствовать вкус, запах, цвет и тепло того восхитительного места, куда был направлен его взгляд. Одновременно, вне всякого сомнения, он чувствовал приближение к воротам базы чего-то вовсе не восхитительного, не тёплого и не нежного. Сосредоточившись на той части световых волокон, которая относилась к указанному направлению, он внял опасность, враждебность, исходящие от четырёх объектов, перемещающихся на границе его восприятия.
Четыре — число смерти. Это было болезненно, но в то же время и возбуждающе, как блестящее шило, как стакан спирту, опрокинутый залпом, как удар хлыста в ясный морозный день. Игра, чёрт возьми, начиналась! Сам подобный вспышке света, он метнулся в кабинет и распахнул ёмкость, в которой дремали его игрушки. Впрыгнул в комбинезон. Мягкая кожа ботинок прилипла к стопам, как перчатки. О, этот запах боевой сбруи и крови! Вес нагрудного подсумка с магазинами, щелчки замков — как кастаньеты, кинжал, таящий сталь во тьме чехла. Пистолет жмётся к рёбрам, надёжный, пахнущий маслом, он прикрывает сердце. Два весёлых чёрных шарика-гранатки, икринки большой рыбки, в гнёздышках на ремне тесно лежат. Быстро прицел на дневной меняем — алерт, подружка!
А вот фуражку он забыл. Не в фуражке дело — в козырьке. Вот сука. Когда сильно веселишься, обязательно что-нибудь забудешь, это как закон. Когда Волк вымахнул на крышу, не забыв чмокнуть Дианку в попку, пришельцы были уже у ворот. Он их не видел, он их чувствовал. А в общем-то, колотиться было нечего. Захаживали сюда разные бойцы и по разным делам. По разным причинам его, хранителя, не трогали. Можно было просто открыть ворота, спросить, чего надо. Может, им просто вода нужна или перевязать кого. Такое бывало. И не раз. Но не сегодня. Сегодня этот номер не пройдет. Сегодня Волку хотелось резвиться. Щёлкать зубами, вилять хвостом. И стрелять, стрелять, стрелять! Тем более с таким прибором в диафрагме. Ого! Поиграем?
А никто и не собирался спрашивать, который час. Над верхним краем ворот и над тем краем крыши, который вплотную примыкал к забору, почти одновременно появились две головы, две руки и два автомата. И никаких тебе размеренных, набатных ударов сапогом в железо ворот, никаких «Э-э-г-е-е-е-й, х-о-з-я-я-я-и-н!» И не посмотрели они даже в сторону живописного покойника в гробу, и плевали они на заборные надписи: «Холера», «Тиф», «Морг». Они просто с ходу атаковали. А до верхнего края ворот было четыре метра, между прочим, а до крыши — шесть.
Волк выстрелил мгновенно и точно. Дело-то знал. Но не попал. Хотя головы с придатками, вроде бы, пулями смело, нутром почуял — не попал. И сразу цок-цок — по бетону крыши запрыгал до боли знакомый металлический предмет. «Далековато будет», — вяловато подумал Волк потому, что до гранаты от него было метров двадцать пять. И ошибся. Прыгала там не гранатка-икринка, серьёзная оборонительная граната с радиусом действия 250 метров рванула там. И если бы хитрый Ипсиссимус, мудрый Ипсиссимус, не лежал бы на брюхе за кирпичной коробкой пристройки, покрывающей выход на крышу, то был бы размазан Волк в кровавые сопли по этой самой пристройке, только с другой стороны. Пара-тройка чугунных биточков пробила, однако, две стены в один кирпич, один из которых увесисто выпал на загривок Волку. А мог и на голову. Вот почему нормальные люди надевают в бой каску.
Содрогнув с лопаток бел-болюч камень, Магирус на четвереньках метнулся к ближайшему краю крыши, к тому самому, с которого наблюдал давеча последний бой волков. И опять не успел. Намерение было спрыгнуть вниз, пробежать вдоль стены и из-за угла перестрелять сучар. Но только он вниз глянул, как тут же снизу получил пулю. Они уже были там. И выдрали ему пулей кусок правого уха. Собственно, напрочь.
«Да что же это за дьяволы такие? Что же они всё время на прыжок впереди?» — думал он, высвобождая гранаты, шипя и мотая от боли обрывком ушной раковины. Всё. Попались, однако. Шарики булькнули за край крыши. Укрыться там было негде. С одной стороны — стена, с другой — Пустырь. А стрелков он засёк точно. Двух стрелков в серых комбинезонах. Сдвоенный хлопок был — как подушкой по бедному уху. Стреляя, Волк глянул в неплотный гранатный дымок. Ни крови, ни кишок не увидел он на грязном снегу. И агонизирующие тела не взрывали каблуками грязь. Почти тоскуя, ибо теперь должен был последовать выстрел в голову из ниоткуда, Волк услышал хриплое мычание. Из-под стены, из какого-то невидимого углубления в стене выполз человек. Опираясь на локти, поскольку кистей рук у него не было. Из красного лица торчали кости и зубы. В сгибе колена он выволок за собой чью-то руку. С кистью. Но жёлтой и окровавленной. Тут Волк вспомнил и восхитился. В этом месте в стене, на уровне земли, была довольно большая выемка, не сквозная, что-то вроде мелкой каверны, образованной несколькими выпавшими шлакоблоками. Эти классные бойцы, действительно классные, воспользовались единственным шансом. Они не увидели гранат. Если бы они увидели гранаты, то в любом случае было бы уже поздно. Они просто знали, что сейчас полетят гранаты. И в то мгновение они успели заметить дыру, успели принять решение, успели втиснуться, не отталкивая друг друга, в нишу, где могла разместиться максимум одна большая собака. Они могли бы выжить. Они могли бы убить Волка, сунувшего башку через край крыши. Им просто не повезло. Гранаты упали слишком точно.
Магирус быстро добил воина. Затем всадил пулю в жёлтую безжизненную ладонь, торчащую из-под стены. Рука не дрогнула. Ни у кого. Даже кровь не брызнула. Только из лохмотьев уха лило зверски. И серые комбинезоны почернели от крови. Туземные воины не носили таких комбинезонов. По бедности своей носили они в зиму осенний камуфляж, так же, как федеральные солдаты по тупости начальства своего, а по горной гордости своей, ребяческой, не могли сменить пятнистый боевой прикид на что-нибудь серенькое, цивильное. Федеральный спецназ выступал в ярких, расписанных под «белую пантеру», американских тряпках и почему-то в бабьих платках на голове. Серый цвет, страшный серый цвет — цвет «профи»: волков и волкодавов. Они-то знают, что цвет мира на войне — серый. Ничто не может равно укрыть: летом и зимой, ночью и днем, в городе и в лесу, в горах и в поле. А серый цвет, бог цветов — может. На войне любой камуфлированный человек — враг, в него стреляют сразу. Серый цвет даёт шанс выстрелить первым. Истину серого комбинезона Волк выстрадал в десятках рейдов и наивно полагал принадлежащей лично ему. Однако он ошибался. Впрочем, это могло быть просто совпадением. Что особого значения не имело. Поскольку, если оставшиеся в живых бойцы были того же качества, что и не оставшиеся, то, пока там паук перекрестится, они вполне могли отстрелить от тела Магируса ещё что-нибудь. Ассоциативно мелькнула Диана (уж не трахают ли её те козлы?), и огрызок уха свирепо задергало, и шевельнулся паук, сообщая: нет, не трахают, а вот один из козлов поднимается по лестнице, ведущей в небо, к люку на крыше, покрытому пробитой кирпичной коробкой.
«Да как же ты туда попал? — внутренне завопил Магирус, бесшумно устремляясь к надстройке. — Дверь стальная, запертая изнутри, окна заложены, зарешёчены, заварены…» — и бросил взгляд в нутро надстройки через дыру от выпавшего кирпича. Как раз вовремя, чтобы увидеть, как из темноты в пятна света из пробоин вплывает серое акулье тело. Не мудрствуя, он вставил ствол в дыру и нажал на спусковой крючок. Обтянутая серым широкая спина была столь близко, а активность паука столь высока, что Магирус почти ощутил мгновенную острую боль под лопаткой и почти почувствовал пушистое чёрное покрывало. И чего они так все боятся? Сразу снизу от земли, из той части пространства, которая могла считаться двором амбулатории, поднялся низкий рык — О-о-о-ухр-р-р, — такой был голос. «Ты убил его, — сказал голос. — Ты убил моего брата, Волк. Теперь иди сюда». «Это какая же должна быть грудь для такого голоса», — удивлённо подумал Волк, параболически, рачком-рачком подбираясь к краю крыши, чтобы выстрелить в грудь сбоку. В лоб-то страшно было. Ну и взглянул.
Не зря от голоса этого что-то зарезонировало у него в районе простаты. Воин, что там стоял, был воин особый. Особого качества человек, может, не совсем и человек. (Волк злобно ущипнул Динкины трусики за пазухой.) От него исходила сила. Росту он казался небольшого, среднего, но был огромен. Он был похож на медный или чугунный многотонный колокол. В этих краях были семьи, которые поколениями поставляли в социум профессиональных борцов. Пацан из такого рода в девять-десять лет поднимал сорокакилограммовую гирю, запросто мог сбить с ног взрослого мужчину. Экземпляру, который стоял там, внизу, задрав к небу каменное бородатое лицо, было лет сорок, и с тех пор, как он достиг половой зрелости, он только и делал, что ломал людям шеи, причём последние четыре года — на войне. Самым правильным было сразу прострелить ему грудь маленькими злыми пульками. Мимолетно поразившись своей заторможенности, как и тому, что ещё жив, Волк дёрнул стволом. И замер. Пехлеван стоял безоружный. Мгновенно уловив направление волчьего взгляда, он чуть развёл в стороны руки, раскрыв ладони странно добродушным жестом.
— Спускайся, — предложил он. Низкий голос был почти дружеским. И пояснил: — Я хочу убить тебя голыми руками.
Волк услышал в своём сознании свой визгливый смех и потянул за спусковой крючок. Во тьме коробки шептало сдвинулось неуловимо, хищно приподняв готовый клюнуть курок. Но клюв застыл. Волк в недоумении взглянул на свой палец. Палец как палец. Ах, вот оно что. Паук протянул свою паучью лапу, мешая натяжению сорваться в выстрел. «Да что же ты делаешь, падлюка?» — чуть не заплакал от обиды Магирус и тут же понял что. Бояться-то было нечего. И сразиться предстояло вручную. Что да, то да. Он положил разочарованно звякнувшую винтовку на низкий парапет и спрыгнул вниз.
Далековато было лететь, но приземлился он удачно, не на асфальт, а на газончик, в снег. И пошёл навстречу тигру. Паук внутри вибрировал, радостно выплясывая на диафрагме. По его лицу расплывалась счастливая улыбка. Пехлеван тоже улыбнулся и, слегка согнув руки, двинулся вперёд. Обманчив, обманчив был чугунный колокол. Воин двигался легко, будто вовсе не имея веса, будто гнал его в спину ветер. Что такое волчишка, шакал против тигра? Волчишка будет разорван. Немного жаль волчишку — он глупый, но смелый. Сейчас умрёт. Смерть мягко танцевала в тигриных лапах. Но волк-волчишка был хитёр. Как много блаженных дней провёл он на войне. И много-много хитростей таил в своём мозгу. Вся морда у него в крови была. По шею. Одну из волчьих хитростей он спрятал в рукаве. И с ходу ударил противника кулаком в челюсть снизу и сбоку. Вроде как апперкотом. Воин, играючи, слегка подвинул голову назад, не убрав улыбки. И Волк, конечно, провалился. Глупый Волк. Инерция удара развернула его спиной к оппоненту, почти вплотную. Смерть вспыхнула на его беззащитном затылке. Он был у тигра в лапах. И лапы тигра дёрнулись, лелея в мышцах хруст шейных позвонков. Однако зря. Потому что в промахнувшемся кулаке, клинком к запястью хитреца, был скрыт маленький, но очень острый ножик, изготовленный японцами для бельгийской фирмы «Браунинг», тайный братик честного кинжала на поясе. В результате волчьего манёвра его острый, хитрый носик воткнулся в тело воина на два цуня ниже пупа, вспоров мочевой пузырь. Боль была остра. Последний воин пал на колени, прижимая руки к низу живота. Его мочевой пузырь рефлекторно опорожнился. Магирус снова крутнулся на пятках, готовясь рассмеяться в лицо этому быку, этому ишакоебу. Воин стоял на коленях в луже собственной мочи и молча плакал.
Магирус скользнул ему за спину и одним ударом вскрыл яремную вену. Доктор всё-таки. Всё. Больше здесь делать было нечего, и Магирус повернулся, устремляя взгляд к далёким горам. Краем глаза он заметил замершую у двери Диану с голой писькой и краем мозга подумал: «Моя любовь, как и вся моя жизнь, — через жопу». Потом он сбросил с себя на землю всю свою боевую сбрую. Потом двинулся с места и, наращивая темп, побежал в сторону гор. Он не стал выходить из ворот. Зачем? Он просто побежал через воняющие гарью, засыпанные снегом развалины, разогнавшись, оттолкнулся ногой от шлакоблочной кладки и взлетел на верх забора. За его спиной раздался вздох. То ли Кассандра вздохнула, то ли мертвецы. Он легко слетел вниз на белый снег и, глубоко вдыхая чистый воздух, ровно побежал к чёрному гребню гор. Что могло остановить его неумолимый волчий бег? Ничто не могло. Холодный ветер, врываясь в лёгкие, бился за его плечами как плащ, унося в космос тленный контур могильника. Бегущий снова становился чистым, переставая быть человеком-плесенью на лице Земли. Он бежал вперёд, попирая ногами прах одноклеточного человечества, и каждый шаг возвращал его назад, к изначальной божественности Зверя. А миллиард мертвецов, так и не понявших, зачем они здесь были, поганя этот великолепный мир, содрогались от его поступи. Короче, Хозяин вернулся.
В какое-то мгновение он ощутил присутствие слева и, не поворачивая головы, скосил глаза. Два волка тенями неслись параллельно его бегу, один чуть крупнее и чуть впереди. Совсем как те, взявшиеся ниоткуда и разорванные собаками. Наверное, кадры, показанные ему в неоновом свете луны оптикой ночного прицела, кто-то забраковал. И волки снова бегут.
В другом времени, в другом месте. Волк и волчица.
Магирус-Хозяин обратил взгляд вперёд. Там, в наступающих сумерках, меж двух острых гор, похожих на волчьи уши, восходила яркая зелёная звезда. Магирус перестал ощущать землю и полетел. Он перестал быть человеком. Он вдруг понял: существо, называемое человеком, есть изначально Бог, на котором Бог поставил печать человека, опечатав Бога.
— Кто говорит? — удивился Магирус, переставший быть существом и ставший процессом.
— Сам знаешь кто, — сказала Звезда сварливым голосом Цаде. — Ты и говоришь. Человек — это несколько привычных электрических связей между несколькими нейронами мозга. И всё. Понял? Это матрица, штамп, который, отпечатываясь в коре мозга, производит миллиарды человеков. Замени штамп — и из биомассы можно штамповать что угодно: волка, дерево, птицу, капусту, плесень. Про Маугли слышал? Ты — свет, на который налипла грязь. И ты — плесень, ядовитый штамм, убивающий этот прекрасный мир и самого себя. Твои грехи тебя убивают. А твои грехи — это твоя человечность. Она — в дисгармонии со Вселенной, её не существует. Поэтому ты страдаешь. Поэтому этот мир великолепия для тебя — Ад. Каждый твой вздох, движение, мысль — отравлены ядом. Ты не можешь выпить глоток водки или трахнуть бабу без осознания своей греховности. Потому что кто-то когда-то сказал, что это — плохо. Да нет такой вещи — «Плохо», тупица! Всё «Хорошо» в этом лучшем из миров. А других — нет. Есть только вечное возвращение, вечный, дикий, прекрасный бег энергии. Весь мир — «этот»! «Это», «Здесь» — и есть Рай, Эдем. Здесь, где ты есть. Так не погань его своей греховной человечностью. Делай, что хочешь — вот весь Закон. И никто не посмеет сказать тебе «нет». Потому, что — некому. Потому, что ты и есть Хозяин Эдема. В Эдеме жи,,ёт Зверь, чистый, неиспорченный, дикий, безгрешный. Тот, кто не знает Зла. Тот, кто не знает Зла, знает только Добро. Он есть чистое Добро. Праведник, разделившийся в самом себе, горит в Аду, в вечном огне. Он есть Зло, которое не существует нигде, кроме него самого. «Да будь же ты счастлив! — Голос Цадди сорвался на визг. — Козёл!» В следующее мгновение Магирус почти уткнулся носом в чёрные голые скалы. Он добежал. Пролетев чёрт знает сколько километров, он достиг гор. И закончился. Упал прямо в мокрый снег, тела не чувствуя. Не так, как на бегу, на лету. Мёртво не чувствуя. Скрутился в комок, похрипел лёгкими…
И почти сразу пошёл по глубокому лёгкому снегу. Здесь было намного холодней. Местность под обманчиво-округлой, мягкой снежной пеленой была ямистой, волнистой. Идти было тяжело, хотя усталости Магирус не чувствовал. Вокруг часто торчали то ли ёлки, то ли сосны и становились гуще. Сумерки перетекали в ночь. Он учуял запах дыма, потом увидел багровый глаз. Поныряв между ёлками, глаз врос в замшелую бревенчатую стену. Избушка на курьих ножках. Баня, вероятно. Магирус пошёл вокруг в поисках двери. Совсем стемнело. Он упирался руками в обледенелые брёвна. Все четыре угла обогнул, но двери не нашёл. Пошёл по второму кругу. Должна же быть дверь. Нет двери. Однако, обнаружилось кое-что другое. Взошла луна за спиной, и он оторвал тупой взгляд от стены, чтобы на неё, на луну, посмотреть. Обернулся. И увидел справа большой бревенчатый дом с окном, в котором светился красный свет, а слева что-то подобное уложенным в линию шпалам. Как будто железная дорога без рельсов, укрытая снегом, тянулась в волнистую бело-зелёную ночную даль. Петляя между сосен, он пошёл вправо, к дому, но как-то оказался слева, возле мёртвой дороги. Это были не шпалы. У его ног лежал засыпанный снегом труп. Вдаль, к невидимому горизонту, уходил ряд снежно-могильных холмов. Ипсиссимус зачем-то постучал ногой по рифлёной подошве ботинка, торчащей из снега. Снег начал осыпаться. Лежащий на спине человек зашевелился и сел.
— О-о-о! Привет, Зигги, — сказал он и начал замороженно вставать. Лицо его было зеленоватым. Одежда — серой или чёрной. Военная форма. Металл пуговиц и знаков различия тускло блестел. Голова солдата была коротко стрижена, непокрыта. Фуражка с длинным козырьком заткнута под погон. — Принёс выпить, Зигги? — спросил зелёный солдат.
Голова Магируса отрицательно качнулась, а язык сказал:
— Нет. Всё забрали на переходе.
— И сигареты?
Магирус сунул руки в карманы. Они были пусты. Абсолютно пусты.
— Зигги, — отчаянно выкрикнул солдат, — ты каждый раз приходишь и говоришь: «забрали». Когда ты заберёшь отсюда меня? — Неожиданно солдат всхлипнул, и в углу его ледяного глаза выступила слёзка.
Ипсиссимус испугался. Испугался оттого, что ощутил страх. А страх он ощутил потому, что почувствовал жалость. Жалость он ощутил, увидев ледяную слёзку в углу стеклянного солдатского глаза. Но какая у него, Волка Магируса, может быть жалость к дохлому салаге? Да ещё и одетому в форму вермахта? То есть дохлому давно и надёжно, как говно мамонта? Если бы всё это происходило на самом деле, то Магирус, возможно, и сошёл бы с ума. Но с ума сходить было незачем и неоткуда. Потому, что солдат внезапно успокоился и сказал примирительно:
— Ладно. Ну, ладно. Давай достанем Мистера Буля, — после чего начал разгребать снег ногой.
Под снегом обнаружился вмёрзший бультерьер. Его плоская полосатая тушка походила на мороженую скумбрию. Зольдат постучал каблуком ему в бок. Мистер Буль с треском отлепился, попрыгал на негнущихся ногах и задвигал хвостом. Вместо правого глаза у Мистера Буля была чёрно-красная дырка, на шее болталась какая-то медаль. Он пока молчал.
— Зигги, — снова заговорил солдат. Просительно. — Давай сходим в дом. Может, она тебе чего-нибудь даст. Для меня. Выпить. Я страшно замёрз, Зигги. — Он заглянул Магирусу в лицо ледяными глазами. — И Мистеру Булю холодно.
Мистер Буль интенсивно запрыгал, тыкая Магирусу в пах замороженными копытами. Что да, то да. Оба они замёрзли. И поэтому погребли к дому. Снег был глубок. В снегу вязли ноги. А поверх снега стояла глубокая зелёная луна. Идти приходилось, налегая грудью. Вокруг оконного красного пятна расплывался зелёный нимб. Расплылся. Они пришли и стали возле резного чёрного крыльца. Морёный дуб, вероятно. Ажурное кружево. Ступени из плах. Где-то уже видел Магирус такое. Ступени привели их к двери. Дверь была надёжной, с коваными железными прибамбасами.
— Стой, Зигги, — зольдат схватил Магируса за рукав, — не сиди там долго. А то она опять вцепится в тебя. И в баню ещё потащит. Не ходи в баню…
Лицо солдата изменилось, потекло в свете луны — и Магирус понял, что в нём было странного. Странно в нём было то, что оно очень напоминало лицо самого Магируса. Примерно так теоретически Магирус и должен был выглядеть после смерти. Это вызвало в странствующем терапевте исследовательский интерес, и он вгляделся со вниманием. Да, сходство было несомненным, хотя и неполным, что определено было, возможно, возрастом тела.
— Зигги, — снова заговорил солдат («Заглянуть бы ему в рот», — мелькнуло в голове у Магируса.) — Это ты думаешь, что имеешь её. На самом деле это она имеет тебя. Она имеет здесь всё, — взмахнул солдат руками, — всё, что хочет. Я вот ничего не хотел. Поэтому у меня ничего и нет. Кроме тебя. Здесь свалка, — солдат поднял руки к небу, — мы все здесь, как мусор, нехотевшие. Ты, наверное, хотел. Поэтому ты ушёл куда-то в другое место. Но не совсем. Эта красная сука, — солдат мотнул головой в сторону чёрной двери, — здесь со всем. Со всеми своими самоварами. И со всем своим мусором. Мы, возможно, и есть её мусор. Ей хорошо потому, что больше некому. Она одна. — Речь окаянного зольдатика становилась всё более бессвязной, его лицо плыло. — Сумерки… Сумерки, ночь и красный свет в её окне…
— А кто я? — крикнул Магирус. — Я тоже её мусор?
— Ты — Зигги, — уверенно ответил солдат, — я видел тебя.
— Заткнись, падаль, — зашипел Магирус, остервенело вырывая рукав. Злоба вдруг вскипела в нём неожиданно, фонтанно, так, что даже слюна брызнула. Он резко отвернулся и, швырнув дверь, шагнул через порог.
Там было какое-то тёмное помещение, напротив — ещё одна дверь, из щелей сочился красный свет. Зажав свою злобу в зубах, как нож, Волк ломанулся через каморку тихо, на полусогнутых, готовый прыгнуть и рвать кого попало. Мгновенно найдя ручку, рванул дверь, распахивая. И вошёл. Оп-ля. Что угодно, но только не это.
Длиннющий стол, развратно раскорячившись, упёрся в пол дубовыми ногами. А на груди его, теснясь, дымились яства и потело стекло бутылок. Торчали ноги и свисали языки. И, кольцами свернувшись, колбаса ещё шипела. Трёхсвечники бросали алый свет на груды драгоценных фруктов. У дальнего торца стола в приветствии поднялась женщина.
— Вот пришёл могучий муж, свирепый и страстный, — сказала она и рассмеялась. — Здравствуй.
— Здравствуй, — ответил Ипсиссимус, привычно преодолевая географическую протяжённость стола, и взял женщину за руки. Этими руками можно было любоваться всю вечность, рассматривая каждый палец и исписывая стихами тонны бумаги. Остальное таилось в алом мраке вечернего платья, как кинжал в ножнах. Но запах. Её запах…
У Волка дрогнули ноздри и колени. Волк, Великий Ловец Ароматов, клиторальный эстет, гурман влагалища, инфразвучно заскулил, испуская тягучую слюну. Внутренне.
Женщина тронула пальцем его нос.
— У тебя сопли текут, — сказала она, и в её червонном голосе зазвенело золото смеха. — Садись и выпей. Ты устал. Поешь. Потом расскажешь.
Предложение было здравое. Магирус утёр нос рукавом, а слюни, которые были кстати, трогать не стал. Он устремился было к столу, но, спохватившись, обернулся к даме.
— Садись, — махнула она рукой, облитой рубиновым бархатом, и сама отодвинула для себя стул.
Руки Магируса уже ухватили бренчащую медалями бутылку и тянули к себе, разматывая восхитительно длинное тело колбасы. Лёгкий, как воздух, почти не существующий напиток обмахнул его зев горячим опахалом. Сок мяса потёк в гортань, вызывая конвульсивные, на грани оргазма, спазмы пищевода. Принимая во внимание колбасу, процесс отчасти напоминал безудержную дефекацию наоборот. Но… за дверью остался камерад. И злой, эгоистичный Волк-Убийца не мог не поделиться. Сказались годы, проведенные в стае, на войне. Не делиться — нельзя.
— Там мой друг за дверью, — сказал он и запнулся, избегая слова «можно». — Так я отнесу ему поесть. И попить. А? — Он мотнул головой в сторону барского стола.
Женщина воздела к его лицу чёрный взгляд.
— У тебя ухо порвано, — сказала она, — давай зашью. А за дверь не ходи. Нет там никого за дверью.
— Ну как же, нет, — криво ухмыльнулся Волк, игнорируя предложение, — когда я с ним сюда пришёл.
Женщина молча опустила голову. Восприняв это как знак согласия, Волк схватил со стола бутылку, какой-то кусок мяса, но на полпути притормозил:
— У тебя есть сигареты?
Женщина всё так же молча открыла резную створку буфета, достала пачку «Кэмела», зажигалку и протянула ему. Ухватив всё добро, Волк ломанулся к дверям. Предчувствие, однако, томило. Он выскочил на крыльцо. Никого там не было. Быстро, по секторам осмотрелся. Движения нигде не уловил. От крыльца через глубокий снег, в лунную муть, тянулась глубокая бесформенная борозда. Кто, сколько, куда — не определишь. Он положил припасы в угол чёрной балюстрады и вернулся в дом. Лоб заломило. Женщина сидела всё так же молча и неподвижно, уронив руки на колени. Подняла голову в чёрном облаке волос. Александритовые глаза блеснули влажно.
— Ушёл, — ответил Магирус.
— Ты это делаешь каждый раз, — печально сказала она, — и никак не поймешь, что ты единственный, кто здесь может пить и есть.
— Мистер Буль, — неожиданно для себя произнёс Магирус. — Куда делся мистер Буль?
— Ты застрелил его. Сам. Когда он не смог идти. Ты рассказывал мне об этом много раз. — Женщина поднялась и из той же ниши буфета, где брала сигареты, достала длинную заплесневелую кобуру. — Вот из этого пистолета.
Ощутив пальцами растрескавшуюся кожу, Магирус отстегнул ремешок, потянул за рубчатую рукоять и вынул длинноствольный артиллерийский люгер. Над скобой была привинчена почерневшая серебряная пластинка с острыми буквами. Оружие ласково прильнуло к ладони. Как собака.
— Надо пойти и поискать следы на снегу, — вяло сказал Магирус.
— На каком снегу? — вскинула женщина ему в лицо александритовые глаза. — Посмотри в окно.
Бесплотный ветер поднёс Магируса к окну. Он отдёрнул тяжёлую рубиновую штору. В комнату ворвалось солнце. За окном стояла весна. И цветущий сад. В голубом небе легко плыло облако. Пара белых бабочек кружилась низко над зелёной травой. Магирус вышел на крыльцо. В тёплом воздухе висел запах цветения и близкой воды. Жужжали пчёлы. Магирус вспотел. Крыльцо казалось не таким уж чёрным, скорее серым, но осталось красивым — резное кружево. В углу балюстрады стояла бутылка, лежали сигареты, зажигалка и кусок несколько размякшего под солнцем копчёного мяса, к которому уже подбиралась цепочка рыжих муравьёв. Магирус присел на ступеньку. За спиной скрипнула дверь. Он обернулся через плечо. Женщина в лучах солнца была и помоложе и попроще. Погасли серебряные нити в волосах. И платье на ней оказалось не бархатным и не алым, а довольно-таки застиранным, просто красным и коротким, выше колен.
— Ну что ты здесь сидишь один? — спросила девушка. — Давай выпьем, я штопор принесла. — Она подхватила с пола бутылку, и тут только Магирус заметил, что это был хороший коньяк, хорошо укупоренный хорошей пробкой.
«Внутрь не пропихнуть, — мельком подумал он, — камераду пришлось бы отбивать горлышко». Взял из рук девушки бутылку и штопор. Аккуратно выкрутив пробку и обнюхав её, он сделал первый, джентльменский глоток, принимая в себя гипотетические пробочные крошки. Крошек, однако, как и бокалов, к счастью, не было. Вкус коньяка, зелёное прикосновение гладкого бутылочного горла к губам отлично гармонировали с солнцем, небом и цветами. Девушка взяла у него бутылку и хорошо, без жеманства приложилась — чуть цокнули о стекло белые зубы, вопросов о стиле не возникло. Потом она обхватила его за шею свободной рукой и повернула его лицо к себе. Её глаза, полные электрической влаги, оказались совсем близко.
— Ну что ты? — сказала она тихо, в её дыхании чувствовался тонкий запах винограда. — Что ты мечешься, что ты мучаешься? Я с тобой.
«Хорошо это или плохо?» — подумал хитрый Магирус. Цинизм способен изгадить самые лучшие мгновения, а уж цинизма-то у Магируса был полон рот. И девушка это заметила, что, однако, ничуть не сбило её с толку. Мудрая она была женщина.
— Я с тобой, — твёрдо повторила она, и электризма в её александритовых глазах не убавилось. — Ты ходишь на поводу у этого клоуна, который называет себя Люцифером, — сказала она, и Магирус ощутил лёд в своём коньяке, мошонка у него поджалась, как при падении. — Ты никак не можешь решить, он существует или он проекция твоих собственных мыслей. Существует, говорю тебе. Но он дурак. Хитрый дурак. А ты умный, но не хитрый. Он пользуется твоим умом для того, чтобы быть. А ты позволяешь. Это ты — сильный, это ты — смелый, ты — мужчина, ты — воин, в конце концов. А он просто электромагнитное колебание, и интеллект у него на уровне барана. Пошли в баню, — неожиданно закончила она, — с утра топится.
— Пошли, — с готовностью ответил Магирус Сексуальнейший, прилипая взглядом к её губам.
— «Не знаю, — думал он, направляясь вслед за Хозяйкой к бревенчатой избушке в глубине сада, — я ли это вижу сон о бабочке или бабочка видит сон обо мне, но трахаются ли бабочки? Вот в чём вопрос». Однако, по мере приближения к бане направление его мысли изменилось, и ноги сами понесли его к тому месту, где, как помнилось, давеча он добыл из-под снега замороженного солдата с собакой.
— Не ходи туда! — крикнула Хозяйка.
— Он вздрогнул, налетевший порыв ветра толкнул его в спину, и он упал на бок, больно ударившись обо что-то под снегом. Ветер завыл сильнее, бросая в лицо ледяную пыль. Он с трудом приподнял застывшее тело и встал. Было уже совсем темно. Острые звёзды царапали мозг. Но восхождение следовало продолжить. Собственно, начать. Разминка закончилась. И это были не те звёзды. Его путь лежал туда, где звёзды заглядывали в глаза красными стратосферными зрачками, и шёпот их был как прибой крови в ушах. Он точно знал, куда идти, и как идти — тоже знал. «Сумасшедшие бывают дьявольски рациональны», мелькнуло в его отмороженной голове, пока он быстро, профессионально ориентировался на местности. Всё, пошел. Краем глаза он поглядывал, не появятся ли волки. Веселее все-таки идти. Но волков не было.
— Часа через полтора размеренной маниакальной ходьбы, когда он вполне уже разогрелся, занавес снова поднялся, и глазам его предстала очередная картина. Впереди и слева по курсу его движения возник высокий утёс и скальная стена, вся издолбанная дырами пещер. Место было знакомое. В былые красные деньки (и ночи волчьи) он не раз скрывался в этом лабиринте. Там кто-то от кого-то прятался, возможно, и сто и тысячу лет назад, на полу пещер рядом с пачкой из-под «Мальборо» можно было найти кусок глиняной лампы времен Аладдина или монету с персидским львом. Сейчас в одной из пещер мерцал огонь. Тот, кто был в пещере, не прятался. Магирус знал, что огонь там можно развести совершенно скрытно. Справа, со склона горы и в сторону огня, двигалось нечто, что кто-то мог бы принять за сползающие пласты снега. Но не Ипсиссимус. К пещере подбирались пять бойцов в камуфляже «белая пантера». Сейчас они были метрах в ста от Магируса, и их курс обязан был пересечься с той точкой, где хитрый Магирус вжался в снег. Зоркий Магирус различил в их руках выставленные, как вилы, автоматы с подствольниками и длинными пэбээсами. Такой камуфляж и такое оружие были только у федералов. Федеральных спецназовцев. Значит, враги. Собственно, все враги, но эти вражее всех других. Значит, в пещере друзья. Собственно, может быть, и не друзья. Однако какая разница? Когда спецы наткнутся на залипшего в снегу Магируса, они его просто зарежут и пойдут дальше. Они не засекли его до сих пор по двум причинам. Во-первых, слишком заняты были своим сталкингом. А во-вторых, хитрого и опытного Магируса не так-то легко было засечь. Он засёк вражин первым и сразу лёг в снег, за камень. А когда он лёг в снег, за камень, то что-то вдавилось ему в живот. Засунув руку под куртку, он высунул её вместе с длинной чёрной кобурой. И люгер, как старый камерад, подал ему свою шрамами иссечённую рукоять.
«Бабочки, бабочки, — прошептал Магирус, тихо под курткой передёргивая затвор, что, впрочем, было зря, поскольку на снег выпал патрон и пришлось его спрятать в карман. — Кто тут спит, в натуре? — уже молча додумывал он, на ощупь извлекая из кобуры второй магазин и зажимая его в зубах. — И кто не проснётся?»
Уже стал слышен скрип снега. Камуфлированные братки, как им, наверное, казалось, очень ловко и бесшумно подбирались к пещере. Взоры их были прикованы к огню. Возможно, они рассчитывали погреться. Бить их надо было только в упор, с одного-двух метров, если, конечно, старый камерад вообще сохранил потенцию. Хватит размышлять. Время. Магирус встал из-за камня и произвёл пять пулемётных выстрелов. Больше не успел. Поражены были все пятеро, но один, недобитый, выхлестнул истеричную очередь, и пули едва не оторвали Магирусу голову. Едва. Вся жизнь балансирует на «едва» между пропастью «да» и пропастью «нет». Менее опытный боец упал бы за камень, после чего неминуемо был бы расстрелян недобитыми, а таких оказалось двое, при попытке высунуться. Но не таков был Магирус, нет, не таков. Вы сначала проведите, пацаны, четыре года в боях, но только не «на войне», а именно в боях. И каждый день. Короче, Магирус упал на бок, пристрелил стрелявшего с земли и мгновенно сменил магазин.
Второй недобитый возился на снегу, пытаясь перевернуться со спины. Если бы Магирус стоял, то был бы убит выстрелом снизу вверх. Но Магирус лежал и поэтому быстро воткнул подранку две пули в бок. И, не останавливаясь, произвёл ещё пять выстрелов. Контрольных. Всё. Вот так надо работать. Он ещё полежал, размышляя о «да», «нет» и «едва», потом встал и пошёл к пещере. У кого-то поумнее мог бы возникнуть вопрос: почему же этот Магирус, Магирус-Профи, Великий Воин Магирус, не позаботился, направляясь к друзьям, прихватить трофейный автомат? Да потому, что ему стало всё равно. А вот старую говняную кобуру он позаботился подобрать. И парабеллум в неё вложил с предпоследним патроном и всё вместе любовно поместил в глубокий карман куртки.
Приближаясь к пещере, он громко топал по карнизу, чтобы не нарваться. Вошёл. У очага сидел старик. Вполне обычный для тех мест старик. Ватник, шерстяные штаны, резиновые галоши. На голове войлочная шапочка, обмотанная тряпкой. Борода. Никакого оружия. Особо испуганным старик не выглядел. В одной руке держал пиалу, другой сделал приглашающий жест. Магирус сел напротив него возле очага, отметив, что на углях стоял высокогорлый латунный кувшин. С водой для чая. Поскольку пиала у деда была одна, её-то он и протянул Магирусу, ту самую, что держал в руке. Сполоснув предварительно и наполнив чаем. Потом что-то сказал. Магирус не понял. И сразу всплыла мысль: а на каком языке он разговаривал с Хозяйкой? Ладно, потом. Он сконцентрировался. Старик повторил. Теперь Магирус врубился. У старика был нездешний, но уже знакомый чирикающий акцент, и он спрашивал: «Как здоровье?» Магирус поразмыслил, прислушиваясь к ощущениям тела, и ответил:
— Нормально. — Потом, учитывая, что бой-то произошёл в сотне метров от ушей (и глаз) деда, добавил: — Они в меня не попали.
— Хорошо, — глубокомысленно покивал головой старик. — И куда теперь ты идешь?
— Туда, вверх. — Магирус неопределённо взмахнул рукой. Не мог же он, в самом деле, объяснять старику, что идёт на свидание со смертью.
— Которое, вполне может быть, уже произошло, — пробормотал старик.
— Что? — удивился Магирус.
— Я тоже иду туда, вверх, — чуть громче повторил старик.
Магирус напрягся, припоминая, что же там ещё может быть наверху интересное для деда. А, перевал.
— Не ходи через перевал, — посоветовал он. — Там блокпост. Вполне могут пристрелить со страху. Свободно. Место безлюдное. — Он отхлебнул чаю и прибавил, имея в виду акцент старика: — Там давно уже никто не ходит.
— Я пройду, — усмехнулся старик. — Если надо будет. И ты со мной пройдешь, если захочешь. — Он снова усмехнулся. Зубы у него были все на месте и удивительно белые.
Магирус всмотрелся в него повнимательнее. Может, и пройдет. Кто его знает, что он, вообще, тут делает, в горах. Тот ещё дед. И тут старик сделал необыкновенное. Несколько скособочившись, он подтянул к себе ковровую суму и, покопавшись в ней, извлёк вещь, в данных обстоятельствах совершенно немыслимую. Бутылку коньяку. Початую. Затем со знанием дела наклонил сосуд в длинных тонких пальцах так, чтобы Магирус мог видеть этикетку. Хорошая была этикетка.
— У тебя ведь праздник, — сказал старик. Его глаза мерцали. — Ты принял бой и победил. Это стоит отметить.
— А что скажет Пророк? — задумчиво спросил Магирус. Ситуация была невероятной.
— Он скажет: «Ничто не происходит помимо Божьей воли», — блеснул зубами старик. — Я суфи, — добавил он, как будто это что-то объясняло. — И я говорю тебе: «Давай выпьем». — После чего вынул зубами пробку, сделал глоток и передал коньяк Магирусу.
Магирус выпил и нашёл напиток великолепным. Его гармония с окружающим миром (включая тело Магируса), была истинной, а несоответствие — иллюзорным.
— У меня такое впечатление, — несколько развязно продолжил старик, откидываясь локтем на свой хурджин, — что ты идёшь сдаваться.
— Сдаваться? — искренне удивился Магирус. — С чего ты так решил?
— Но ты ведь идёшь в какое-то определенное место, — настаивал старик, — в какую-то точку, где ты уже был. Ты возвращаешься. А когда человек возвращается в ту точку, где он уже был, это значит, что он сдаётся, — старик наставительно поднял палец, — но ты не можешь вернуться.
— Почему это? — смутно забеспокоившись, спросил Магирус.
— Ну, уже хотя бы потому, — снова оскалился старик, — что снег слишком глубок. Дальше ты не пройдешь.
— Я не только дальше пройду, — резко ответил Магирус. — Я пройду ещё дальше. — Он хлебнул из бутылки, чувствуя, как глаза заволакивает знакомая красная муть. Но подышал, успокоился. Повод-то был ерундовый. Впрочем, ему случалось убивать людей и вообще без повода, делай, что хочешь, а думает Бог.
— Ну да, ну да, — понимающе покивал старик. — Ты наказываешь их. За то, что они не оправдывают твоих ожиданий. — Глаза старика цвета коньяка мерцали. — Такие бараны, правда? И никуда не денешься от них. На каждом шагу какая-нибудь сволочь. То с ножом, то с автоматом, то с любовью. Или ещё с каким-нибудь говном. Лживые, гадкие, жадные. Мелкие. Убийцы. Хуже вирусов. Всё изгадили. Волки лучше, верно? — Старик вдруг сложил пальцы в фигу и почесал ею бороду. — Ты совершенно прав. Суди их. Судит тот, кто судит. А кто не судит, тот судим.
Магирус чуть подвинулся к очагу и положил руку на угли. Левую. На руке мгновенно вспухли пузыри и тут же лопнули. Жидкость из них испарилась, не успев вылиться. Рукав куртки затлел. Магирус был уверен, что сумеет сдержать стон. Зря он был уверен. Собственно, вышло ещё хуже, не стон — из его рта потёк вой. Но руку он не убрал. Задрожал весь и взмок, но руку не убрал. Клочья кожи от лопнувших пузырей стали чернеть на глазах, а глаза сошлись у переносицы. Самое неприятное было то, что он не мог остановить вой, вой продолжался. Сердце пропустило удар. Чтобы совсем не потерять лицо, а заодно и сознание, Магирус вырвал дымящуюся руку из огня. Боль от этого слабее не стала, но посторонние звуки прекратились. Зато глаза, блядь, наполнились влагой. Старик, до этого спокойно наблюдавший, вдруг возник за пеленой слёз, сунул Магирусу в рот какой-то комок и крикнул в ухо:
— Глотай!
Магирус сглотнул. Находясь в трансе, вызванном двумя резкими раздражителями, он не воспринимал происходящее критически. В другое время, конечно, откусил бы деду его грязные пальцы. А старик тем временем вынул из его правой руки бутылку и влил ему в горло длинную, иссушившую глаза струю. Магирус овладел собой.
— Териак, — доброжелательно произнёс старик, снова разваливаясь на своих мешках, — иначе ты не сможешь со мной разговаривать. Что поделаешь, — развёл он руками, — плоть слаба. Не мог же ты ожидать, что она окажется столь же крепкой, как и твой дух. Он из золлингеновской стали? Да. Ну и что? Его можно сломать, как ломают сталь. Зажав клинок в тиски. Хочешь яйца в тиски? Где будет твой дух? Твоя человечность намного глубже, чем ты полагаешь. Твоя боль, как и твой грех, в твоём сознании. Если бы ты не знал, что такое боль, ты бы и не почувствовал её. Плоть сама по себе безгрешна и бесчувственна. Ты ведь знаешь это, а, врач? Ты не можешь закалить дух. Он уже закалён, как клинок, от рождения. Ты можешь не совать его в тиски. Освободи его, как клинок от ножен. Что толку от клинка в ножнах? Освободись от греха. И не чувствуй боли. Режь, рассекай — и не чувствуй боли. Хочешь смерти — умри. Хочешь жизни — живи. Хочешь лизать пизды развратным девкам — лижи. Делай, что хочешь. Но только — делай! Ибо жизнь без боли — наслаждение, а смерть — ещё большее наслаждение и поцелуи звёзд. Это — возможно. Здесь и сейчас — возможно. И это — единственное знание, которое стоит знать. Оно сжигает всю нечистоту. Это — оправдание жизни, ответ на все вопросы, суть всех тайн. Это Знание — Солнце, его не подают и не подбирают по крохам. Надо стать Знанием! Но для этого надо восстать. Поэтому — Война! Против всех людей. И богов! Против всего Космоса! Против всего Порядка, который принуждает тебя ползать по лицу Жизни, как никчёмная тля! Эта Жизнь — твоя. А это — Машина Войны. Возьми то и другое и сокруши гниль. Не верь, что ты умрёшь. Эти слова сказаны, и они убьют мир.
Последняя фраза Магирусу, вероятнее всего, приснилась. Опиум начинал действовать, и боль ушла. Магирусу не захотелось рассматривать свою руку. Он и не стал. А довольно скоро ему было уже и совсем хорошо. Лучше, чем было.
— А твоё намерение было красивым, — повторил старик. — Хотя, — насмешливо прищурился он, — и не безукоризненным. Ну а теперь пойдем. — Старик, поднимаясь, забросил на плечо свой хурджин. — Я покажу тебе твоё место. Сверху. По прямой тебе туда всё равно не добраться. Нет туда пути по прямой. — Не оглядываясь, он направился к пролому в дальней стене пещеры.
Магирус легко поднялся и пошёл за ним. Он довольно хорошо знал и этот пролом, и ход, который начинался за ним, и примерно представлял, куда можно выйти. Ему было легко и любопытно, чем это старик собрался его удивить. Видно было неплохо. Возможно, свет звёзд сочился через щели, возможно, паук протянул свои паучьи нежные лапы и настроил зрачки Магируса, как окуляры бинокля, а может быть, сам Магирус стал уже не совсем Магирусом, но видно было неплохо. Долго ли, коротко ли они шли, но Магирус постепенно начал входить в знакомый маниакальный ритм. Ему казалось, что так он может пройти хоть до центра Земли, куда они, собственно, и направлялись, поскольку ход вёл вниз. Вышли, однако, как и обещал старик, куда-то вверх, на гору. Магирус и представить себе не мог, что гора, источенная муравьиными ходами лабиринта, настолько высока. О да, она была высока! Она господствовала над всей горной цепью. Что там цепью! Над всей горной страной. Они стояли в тени кубической глыбы базальта, которая, подобно пентхаузу, торчала на небольшом скалистом плато. Луна восходила за их спинами, облака клубились у их ног. Вдали мигали зарницы — федералы раздалбывали очередной посёлок. Смутное чувство узнавания посетило Магируса, но голос старика вполз в уши, пересекая тропку, по которой Магирус Внутренний, Сокрытый Магирус, собрался было попутешествовать.
— А чего тебя, собственно, сюда принесло? — вдруг весело спросил старик. — Ну и сидел бы себе под липами, пил чай с вареньем. Или под каштанами, с бокалом шампанского, а? — Он опустил на землю хурджины. — Вообще, не понимаю, ты себя наказываешь или кого? — Он умостился на мешках и знаком предложил Магирусу место рядом. — А хорошо было бы застрелиться, — мечтательно продолжил он и глаза его испустили лучики добрых морщин. — Или лучше сделать харакири. Очень больно, очень красиво. Соответствует. Или ещё лучше аутодафе. Ауто-да-фе, — с наслаждением повторил он. — В огне, в крови выблевать этот недоделанный мир. И не оставить после себя ничего этим гадам, кроме горсти пепла, которую развеет ветер. Нет. Ты не можешь позволить себе такого кайфа. Дух твой выкован из золлингеновской стали. Пердурабо. Ты выдержишь. И посмотришь, чем это всё закончится. Не надежда, любопытство умирает последним, а? Любопытно, как интеллектуал-комильфо, не способный на простую нелюбезность, легко входит во вкус убийства. Вам понравится убивать. Что поделаешь, Каиново семя. Бог не любит морковку, Бог любит кровь. Любопытно смотреть, как глаза плывут, теряют фокус, а тело дрожит на твоем ноже, правда? — Старик жадно глянул в глаза Магирусу. — Тебе ведь легче убить, чем обругать, верно?
Магирус вяло пожал плечами. Никчемный это был базар.
— О, Война, дочь мира, — почти молитвенно пропел старик. — Если бы не Она, писал бы ты стишки, как Ницше, или подставлял жопу под хлыст, как Захер-Мазох. А может, покупал бы малолеток за деньги, как Уайльд, считая это вершиной порока?
— Фуфло всё это, — вялым опиумным голосом возразил Магирус и, поразмыслив, дополнил: — Дурак ты. Дерьмо твоя война. И кровь. И секс. И опиум. Всё это мусор. Бананы для мартышек.
— Верно, — легко и даже весело согласился старик. — До тех пор, пока ты заурядный бандит. Ты вот спроси у тех пятерых ребят, которых ты давеча и походя жизни лишил, что они здесь делали? И что мы все здесь вообще делаем? Что мы скитаемся по этой Земле, что мы здесь забыли? Так вот, я тебе отвечу, поскольку они уже ничего не скажут: отбываем наказание. Болеем. Девчонка-то, знать, догадлива была. — Старик блеснул глазами и подтолкнул Магируса плечом: — Это и есть ад. Это — Ад. И все так называемые радости жизни не более чем пытка, изощрённая и имеющая целью подчеркнуть, усугубить основное страдание. — Старик ощерился: — Ненависть свята. Потому что ненависть есть любовь. Если любишь — убей. Хочешь подарить наслаждение — мучай. Своих сестёр и братьев. Они больны, они нуждаются в твоей любви. Но не смей извлекать из страдания кайф! Страдай! Потому что это колесо, будучи раскрученным, никогда не останавливается. И кайфолов не успевает пискнуть, как он уже колесован. Ты — Бич Божий, твоя истина за пределами противоречий. Последним, кто это понимал, был Игнатий Лойола. Стань первым сегодня. Сегодня пришло и сокрушило Вчера. Тот мир закончился. Неужели ты этого не видишь? Новый мир нуждается в новых святых. У тебя нет способа уклониться.
— Стой, — прокрякал Магирус севшим голосом. Голос сел от опия, не от волнения. — Если это — Ад, что похоже на правду, то кто-то сунул нас сюда отбывать срок, не спрашивая разрешения.
— Амен. Воистину так, — дёрнул бородой старик. — А потому нарушай режим. Делай наоборот. Думай наоборот. Выверни себя наизнанку и справа налево. Изменись. Сам. Тебя же всё равно вывернет смерть. Вытряхнет из тебя всё, что ты называешь «жизнь». Как мусорное ведро. Содержание человеческой «жизни» в луче смерти — это содержание мусорного ведра. Стань ангелом, у тебя нет другого выхода. Не имеет значения, веришь ты или нет в свою ангельскую природу. Выхода нет. Или ты станешь ангелом, или останешься мусором. Дворник сметёт тебя в кучу, к другому мусору и бросит спичку. Всё. В смерть-то ты веришь?
— Знаешь, — оживился Магирус, — есть такая штука, «красный тюльпан». С человека обдирают кожу от плеч и до поясницы. Узкими ремнями. Ремни так и оставляют болтаться. Получается на тюльпан похоже. Красный. Само по себе свежевание почти безболезненно, чаще всего его делают под терьяком. Но потом, но потом… — Магирус начал возбуждаться, — чувствительность возвращается. Ремни висят вниз, как юбка. Нельзя пошевелиться, чтобы их не потревожить, цепляются за всё. Ну, мухи, москиты, сам понимаешь. И вот «тюльпан» стоит в этой юбке, руки подняты вверх, как у Шивы, потому что под мышками тоже ободрано, и орёт. Муха сядет — орёт, ветер дунет — орёт. Сверхчувствительность! — Магирус радостно расхохотался: — Мы все тут «тюльпаны», нас тут целый заповедник.
— Очень остроумно, — одобрил старик. — В особенности, учитывая, что мы не помним ни себя, ни садовника, который нас здесь высадил. Ты — дебильный тюльпан. Не помнишь, как попал в вытрезвитель, проснулся на нарах и всё. Но только ещё хуже. Теперь ты сам себе тюрьма. Ты любишь свою тюрьму, ты нежишь и холишь свою тюрьму, ты предохраняешь её от разрушения. Ты мог бы сделать из неё форт, крепость, но ты не знаешь зачем и не знаешь как. И она разрушается. Это один из фокусов. Ты ведь должен мучиться, так? Но если ты будешь мучиться вечно, то в конце концов что-нибудь придумаешь, чтобы обойти всё это. Поэтому должен быть перерыв. Пересадка. И вот в слезах и соплях ты уходишь. Внимание! Важный момент. Ты не можешь освободиться сразу. Ты медленно врастал в эту плоть, ты так же медленно из неё и вырастаешь. Ты уходишь, волоча за собой груз привязанностей к так называемой жизни. Даже если пустил себе пулю в лоб. Что ты ещё знаешь, кроме этой «жизни»? Откуда тебе знать, что ты свободен, как свет? А времени вспомнить нет. Есть дыра во времени. Ты ещё не понял, что надо бежать, пока есть шанс. И ты теряешь шанс. Потому что, пока ты вопил: «Хочу до-мой!» — дыра закрылась. Но ты хотел домой? Иди. И вот ты уже, слюнявый и обоссанный, снова вопишь, цепляясь за сиську очередной коровы. Добро пожаловать. На очередной срок.
— Хватит. — Магирус отмахнулся обгорелой рукой. — Ты хочешь сказать, что я и есть Садовник, который сам себя сажает головкой вниз? Я тебя поймал. Ты кого обдурить хотел, гнида? Если я сам кручу колесо, значит, мне это зачем-то надо. Воля моя такова. А ты чего лезешь? Хочешь втянуть меня в свои разборки?
— В твои разборки, — терпеливо ответил старик. — Почему, ты думаешь, я сижу здесь, на горе, именно с тобой и показываю тебе твой мир? Да, твой. По праву. Но право надо доказать. И нет другого способа, кроме силы. Не мир, но меч. Война. Зачем? А зачем тебе понадобилось облекаться в Человека, чтобы потом выламываться из него? Твоя воля? Да, твоя. Так принимай ответственность. И потому — сражайся! Зачем всё это Тебе надо было — не Твоего ума дело. Уж не думаешь ли ты, что ты — Бог?
«Именно так я и думаю, — хотел ответить Магирус. — Если уж сходить с ума, так зачем же останавливаться на полпути? » — но почему-то промолчал.
— Ты — не Бог, — вразумляюще сказал старик. — Ты — жалкий человечек с обгорелой рукой и отмороженной жопой. И ты — Князь мира сего. Бог есть единство. Ты — двойственность. Ты выломился из Бога, ты — Противобог, ты — Воплощенный по Воле Твоей. Это и есть Бунт. У тебя нет способа уклониться. Потому что ты ЕСТЬ Война! Война — это Свобода выбора. Ты — ЕСТЬ Свобода! Так принимай ответственность. Или будешь приходить сюда ещё миллион миллионов раз и тыкать себя мордой в грязь, пока не научишься воевать.
— Гы-гы-гы! — неожиданно вырвалось у Магируса. О, Териак, глупы шутки твои. — Так, значит… — Он откашлялся и справился с собой. — Так, значит, все эти Христо-буддо-брахмы вне меня и не существуют?
— Конечно существуют! — вдруг обозлился старик. — Они то же самое, что и ты, но сохранившие лояльность, вернувшиеся. Они по другую сторону, тюремщики, понял? Какой базар с вертухаем? Но в пределах твоего тюремно-земного существования они всемогущи. Что ты хочешь в качестве человека? Плодиться и размножаться. Туше! Сколько угодно, это как раз то, что им и нужно. Сажать-то куда-то надо. Больше биомассы — прочней тюрьма. К тому и приставлены. Дабы — благолепие. Не бунтовали чтоб. Сквозь небо не рвались. Хозяина не тревожили. Поэтому проси и допросишься. Обязательно. Денег хочешь? Дадут. Чтоб член стоял, недоносков плодить? Будет. Проси только как положено. По уставу. Не думай о белой обезьяне. Сосредоточься. Не пытайся заглянуть за кулисы. Не рвись вне установленного порядка. Их дело — сохранять порядок. Они порядок любят. Чтоб всё как у людей. Не любят тех, кто рвётся за кулисы. Потому что там, кроме пыльного задника, ни хрена.
— Стоп! — Магирус воздел обгорелый палец. — Давай углубим насчёт лояльности… — Тема была близкая его сердцу. — Я так понял, — потыкал он пальцем в небо, — там, вверху, что-то типа блокпоста. Сторожа, так?
— Да! — с силой ответил старик. — Мы все здесь военнопленные.
— И что же, — полюбопытствовал Магирус, — никогда не выпустят?
— Ни малейшего шанса, — помотал головой старик. — Только побег. Я здесь с самого начала, как, впрочем, и ты. Но я с самого начала в своём уме, в отличие от тебя и остальных. Братьев и сестёр. Они не сумели меня упаковать. И я уже миллион лет вставляю им палки в их вонючее колесо. Поэтому ни хрена у них и не выходит с их Царствием Божиим. Режим хромает. Ломаю и бараю я их режим. — Старик завёлся и съехал на мат. — Я могу уйти отсюда в любой момент. Но какого дьявола? Пусть они уходят! Им только того и надо, чтобы меня не было. О, тогда бы они выстроили Град из Драгоценных Камней, кормушку для свиней, Рай сегодня. Всё стадо жрёт, не бодается и возносит хвалу. Но пока я есть, этого не будет. А шанс будет. Это я, я вышибаю людей за пределы жизни, которая есть смерть! Вы бы никогда не умерли, вы бы вечно хрюкали в вашем хлеву, если бы Я не подарил вам Смерть! Я сею вражду, чтобы вы не разучились убивать. Вы все были со мной, и я никого здесь не брошу. — Старик сжал пальцы в кулак.
— Но, — осторожно заметил Магирус, — сбросить вниз такую кодлу. Опустить и закрыть, а? Как ты мимо него прорвёшься?
— Да не надо никуда прорываться! — заорал старик, ударяя себя кулаком по лбу. — Не через что прорываться. Нет никаких решёток. Здесь вообще ничего нет, кроме энергии. Нет никаких людей, никакой Земли, никакого Ада. Это одна из миллиардов точек зрения на энергию, ничего больше. Просто интеллектуальная возможность, гипотеза. А ты как был миллиард лет вспышкой света, так и остался. Ничего не изменилось. Что может удержать свет? Только его желание. Ты ЖЕЛАЕШЬ быть куском говна. Перестань желать — это и есть прорыв. И иди куда хочешь. Хочешь вернуться в здесь и сейчас — возвращайся. Но — как Хозяин. Быть точкой или Вселенной — твоё право. Возьми его. Трахай баб или твори миры — твоя воля. Осознай своё Желание, стань целым, свернись в точку — и после этого расширяйся в любом направлении. Или останься Богом. Приближается Дыхание Бога. Время заканчивается. Начинается Новое Время, Твоё Время. — Голос старика зазвучал устало. — Неужели ты не чувствуешь? Не чувствуешь Равноденствия Богов?
Магирус прислушался к своим ощущениям. Нет, равноденствия Богов он не чувствовал. Но что-то такое в воздухе витало.
— Помнится, — начал он и тяжело вздохнул, — помнится, в предыдущих лекциях ты подавал картину мира несколько иной. У тебя что, склероз?
— Воистину, нет, — ответил старик, отсмеявшись. — Если бы я не вёл тебя за ухо, со ступеньки на ступеньку, ты бы вообще ничего не понял. Твой конечный и ограниченный ум способен воспринять нечто, только сравнивая с предыдущей информацией. Эта примитивная машинка не функционирует, не будучи шизофренически расколотой на пары противоположностей. То, что не в системе координат, — для неё просто фон, белый шум. Тебе нужна схема для опоры. Я даю тебе схемы в порядке очерёдности. И ты плавно съезжаешь с ума за пределы схем.
— Неправда, — возразил Магирус, — процесс пошёл задолго до твоего появления.
— Согласен, — кивнул старик, — иначе ты бы меня вообще не воспринял. Ты очень способный мальчик. Тебя нужно было только совсем немного подтолкнуть. В пропасть.
— И что я с этого буду иметь? — меланхолически поинтересовался Магирус.
— Как что? — удивился старик. — Конечно смерть. Вечную. Без всякой надежды на воскресение.
— Вот как? — горько приподнял брови Магирус. — А тебя рисуют с рогом изобилия. Ананасы там, бабки, тёлки…
— Пропаганда, — быстро возразил старик, — враги пытаются унизить меня до своего уровня. До уровня божка — подателя благ. Включить в истеблишмент. Пусть. Ибо вопиющий ко мне да получит чуму и сифилис, да увидит смерть своих детей, да умоется кровью, да проклянёт жизнь.
— Омен, — сказал Магирус. — Эрго: жизнь есть болезнь духа, Земля — сумеречная зона, по которой бродят опущенные ангелы. Но, — снова вернулся он к наболевшему, — если Некто настолько силён, что меня, ангела, сломал. Ведь не сам же я решил жрать говно за чёрную икру? Что я, человек, содержание мусорной корзины, могу с этим сделать?
— Этот Некто и есть ты, — уже почти безразлично ответил старик.
— А ты? — завопил Магирус.
— Тат твам аси, — сказал старик.
— Стой! — снова заорал Магирус, резонно полагая, что после такого заявления останется один на дурацкой скале. Ничего сверхъестественного, однако, не произошло. Старик просто переместился в тень, как будто свет луны жёг его. — Что же ты вводил меня в заблуждение? — уже спокойней продолжил Магирус. — Стражи в космосе, миллион лет палки в колёса… Что за гнилой базар?
— Схема, — назидательно поднял палец старик. — Со ступеньки на ступеньку. Без схемы ты заблудишься. Как тогда, за зеркалом. Там, за зеркалом, такие, как ты, бродят толпами. С ума съезжать — дело тонкое. Терпения требует. И системы.
— А чего ты меня, собственно, учишь? — На губах Магируса появилась наглая и блудливая ухмылка. — Я просто перебрал опиюхи, вот и всё. Я общаюсь сам с собой. Правильно Хозяйка говорила. Голограмма.
— Но ты же не считаешь иллюзией эти горы, — возмутился старик, взмахивая рукой, — эту землю, — похлопал он ладонью по земле, — эту твердую землю, — добавил он. — А это всё — ты. Ты вызываешь всё это к существованию. Всё. В том числе и твой ущербный ум, который разделяет целое на субъект и объект, чтобы познавать себя — объект — своим дебильно-муравьиным способом. Свернись в точку. Стань звездой. Это же так просто. — Старик испытующе заглянул в глаза Магирусу. — И в то же время совершенно непостижимо, да? В том-то и дело, — старик печально вздохнул, — в том-то и трудность, что для постижения непостижимого у тебя нет другого инструмента, кроме этой ржавой машинки — ума. Поэтому, прежде чем увидеть своё лицо, тебе придётся сорвать тысячу личин и разбить тысячу зеркал. Но для того, чтобы увидеть своё лицо, тебе придётся поиметь и лицо и зеркало. И весь процесс пойдет по кругу. Потому что истинная твоя природа — пустота. Ты не дух, не свет, не огонь. Это только способ говорить. Твоя истинная природа вне слов. Потому что ты — Ничто. Ты способен это хотя бы разжевать, малыш? — Старик участливо тронул Магируса за рукав. — Нет? Я тоже. Поскольку даже то, что я сейчас сказал, всего лишь схема. Нельзя отказаться от схемы, системы и метода. В сумасшествии метод нужен как ни в каком другом деле. И ты бы никогда до всего этого не допёр, если бы не я, который и есть одна из схем. А метод схождения с ума заключается в том, чтобы дойти до точки, где ум останавливается, где он уже не работает. А после этого — умереть. И всё. И ты свободен. При этом ты ничего не теряешь, поскольку умрёшь-то ты в любом случае. — Тут старик встал и засобирался, забрасывая на плечо свои котомки.
— Эй, постой, — возразил Магирус, — а как же царства? Ты что, опять меня обманул?
— Ну, конечно, обманул, — огрызнулся старик, уже наладившись уходить. — Я же твой враг, в конце концов. Или ты полагал, что я твой друг?
— Ладно, — сдался Магирус. — Но место? Ты обещал показать моё место!
— Место? — Старик казался удивленным. — Обещал? Ну так иди и смотри! — махнул он рукой в сторону пропасти, быстро исчезая в темноте.
Магирус подошёл к краю плато и заглянул вниз. Чтобы увидеть на низко бегущих облаках свою колоссальную рогатую тень…
…потому что любой человек — Спаситель. Спаси себя, и ты спасёшь всех. Потому что нет иного греха, кроме греха разделённости. Потому что ты это и есть — всё. Потому что здесь нет никого, кроме Тебя. Каждый мужчина и каждая женщина — это Ты. Ты не Сын Божий, Ты и есть Бог. Здесь нет ни сыновей, ни дочерей, ни матерей, ни отцов. Здесь нет никого, кроме Бога. Каждый — Бог. И каждый — червь. И только ты знаешь, почему это так. Этот мир — горсть пыли. Но это — твой мир. Прими свою ответственность. Тогда твоя кровь искупит грехи этого твоего мира. Иначе — это кровь червя. И этот мир рассыплется под твоими ударами. Ищущий Грааль — лжец, уклоняющийся от ответственности. Грааль — здесь и сейчас, всегда — здесь и сейчас. Не отдёргивай руку. Бери крест и иди.
…Зашаталась в глазах белая дорога. Ноги подкашиваются, гребут горячую пыль. Лица — черномазые, рыжебородые, кривляются, плюют. Какой-то в камуфляже выскочил вперёд, ударил ботинком в бедро. Какой-то в хитоне бросил камень, разбил голову. Голова болит, в крови, стянута колючей проволокой. Женщина визжит, тычет в глаза острой веткой. Солдат отгоняет её бичом. Братья и сёстры. Братья и сёстры. Солнце — податель жизни, терзает голову горячими иглами, израненную спину жжёт. И вот я упал под тяжестью креста и не могу подняться. Белая пыль забивает лёгкие, налипла на кровь. Солдат в бронзовой броне, глаза жестокие, светлые. Ударил в бок калигой, кованной медными бляхами.
— Вставай, царь!
— Я встаю. Кто-то из жалости или из подлости придерживает крест на моей спине, чтобы не свалился. Кровь пошла носом, льётся на дорогу. Не могу закинуть голову, перекладина мешает, задыхаюсь. Ненавижу. Ненавижу вас всех. Черномазых и белых, мужчин и женщин, стариков и детей, из которых вырастут звери. Мало я вас стрелял и резал. Мало я рубил вам пальцы и выкалывал глаза. Мало. Мотаются пальмы под горячим ветром. Пришли. Где-то высоко, на горе. Опять упал. Всё, не могу больше. Пусть сами тащат, вешают. Подняли. Ногами, прикладами. Подняли. Нет предела человеческой выносливости. Когда бьют. Двое уже висят. Вниз по пальмовым столбам ползёт кровь и кал. Упираюсь, хлюпаю обрывками лёгких, волоку крест к яме. Падаю. Не бьют. Выводят человека. Бледный смертно молодой пацан, светлобородый, глаза голубые, плавают. Сломали пацана вчетвером, прижали к столбу, руки худые растянули по перекладине. Вижу, как ноги его подрагивают, мотается бородёнка, слышу, как тихо он плачет, деловито молоток стучит. Мычу, на руки свои смотрю, всё перекосилось в моей бедной голове.
— Вставай, Барабан! — тычут в меня копьём, как в падаль. — Пошёл вон!