parallax background

Доклад барона Унгерна Императору (текст)

Портрет художника
20.07.2017
Сэм
СЭМ
21.07.2017

Доклад барона Унгерна Императору


Г енерал-лейтенант барон Роман Федорович фон Унгерн-Штернберг – герой Гражданской войны. Но герой с той, Белой стороны. Личность не просто легендарная, но мистическая. Монголы считали Унгерна богом войны. Он принял буддизм, но при этом не отказался от христианства.

Создатель «Доклада барона Унгерна Императору» изучил жизнь и учение Романа Федоровича наверное так тщательно, как никто из многочисленных исследователей его биографии. Так что глубина проникновения в личность героя у него тоже порой мистическая. Автор книги трижды в разные годы подходил к главной теме своего творчества. Результат – три разные по объему и подходу произведения: рассказ, повесть, роман. И вкупе они представляют читателю поистине объемный образ барона Унгерна.

Редактор триптиха Валерий Глебов. По желанию автора его собственное имя на титульном листе не указывается.

Произведение издано в сборнике «Доклад барона Унгерна императору»

Глава 1.
О, майн готт, Великое Небо, как мне тяжело. Не прошу пронести мимо чашу сию. Я всегда знал, что не смогу и не захочу уклониться. Мои нервы отравлены властью и странными зельями, мой горький мозг пожираем адским червем, я куча мусора, трясущаяся в углу скотского вагона. Я. Пусть будет так. Пусть тело моё будет трупом, обернутым в желтый халат, пусть ни сердце моё, ни глаза не дрогнут перед лицом палачей. Не могу умереть, не могу перегрызть жилы на запястьях, должен пройти до конца. Так. Как записано на крыльях ветра. Я Штернберг, Горняя Звезда, пал о землю, потрясатель народов. Нет у меня ни отца, ни святого духа, я сын самого себя, князь мира сего и грешный дух, палач и жертва одновременно. Я мучил себя самого лесом своих рук, каждая из которых – пятизубцовые вилы, и умирал в каждом убитом мною человеке. Я. Прах. Мысли ползут и путаются, оставляя следы в грязи моего мозга, скоро они умрут. Жду смерть как невесту, истекаю жизнью. Мне нужны силы, чтобы не иметь сил для дрожи, чтобы стать сухим деревом для собственной виселицы. Ом махат аум. Нет Дьявола, кроме Человека, и нет Бога в мире, который есть Ад. Ад – это мир, в котором мы живем здесь после смерти. Машина, перемалывающая самое себя и не имеющая других целей, кроме мучительства. У меня была цель, я освободил стольких, скольких смог. Плоть слаба. Она дрожит и мучается, поскольку для этого существует. Я боюсь, даже заглянув в ад. Плотью, горящей в огне, дрожу от смертного холода и плачу выжженными глазами. Ибо крепка, как смерть, любовь к жизни и стрелы ее – стрелы огненные. В геенне огненной расцветают цветы жизни и корчатся в мучительном наслаждении своей дьявольской красотой. Я влюблён в жизнь, как в смерть, и мучаюсь более, чем дозволено живому существу, владея запретным знанием их единства, это двойной капкан, они рвут мое бедное, порочное сердце своими острыми зубами. Зло завораживает. Нет ничего страшнее, чем наслаждение болью и вечное возвращение. А я вернусь.

Глава 2.
Возвращаться – моя планида. Моя жизнь отмечена возвращением на каждом витке спирали, уходящей в небо. Иногда я кажусь себе столбом карусели, неподвижной, растрескавшейся осью мира, по которой шаман взбирается на небеса, я взбираюсь по самому себе, вокруг меня вращаются звери, боги, кони и люди. Я обращаю взгляд – и лавиной понеслась конница. Я обращаю взгляд – и тибетский демон летит на драконе. Я нанизываю носы всех будд на шнур своей жизни, на котором будет болтаться мое тело.
Одно из моих возвращений отмечено 1916-м годом и тюрьмой. Теперь меня снова везут в тюрьму. От тюрьмы да от сумы не зарекайся. Я и не зарекался никогда. В моей суме не скопилось ничего, кроме боевых орденов и георгиевского оружия. Голым я пришел, голым и уйду из этого мира, награды не нацепишь на голое тело. Висельника. Но тогда – серебро солдатского «Георгия» сияло на моем мундире, единственное мое серебро, которое поделят между собой палачи. Я снова возвращался в Петербург, ставший теперь Петроградом. Меня делегировали с Карпатского фронта на собрание Георгиевских кавалеров. В местечке Черновцы вышиб зубы комендантскому адъютанту и угодил в тарнопольскую тюрьму. Признаю, был пьян. Выпил на вокзале, делать-то было нечего, потом в гостинице «Черный Орел». Но в номера меня не пустили. Я чуть нюхнул кокаину, чтобы крепче держаться на ногах, и отправился в комендатуру требовать квартиры для постоя, поезда ходили плохо. Сопляк прапорщик повел себя нагло, я и отходил его ножнами шашки. Вот армия-то была, а? Солдат бить по мордасам не возбранялось, а равных себе вышибали на дуэлях. Сами себя вышибали в атаках в полных рост. Но дерьмового офицеришку-разночинца, какого-нибудь подпоручика пол-Копейкина – попробуй, тронь! Из-за таких просрали две войны, они разложили армию, довели Россию до ручки и обгадились перед большевиками, когда мужик начал давать сдачи. А потом удрали на французских пароходах, теряя свои белье, замаранные дерьмом подштаники, и оставив черных смертников-каппелевцев ложиться на красные пулеметы. Теперь эти дрисливые белые гусята сидят в парижских кофейнях и рассказывают всем желающим за рюмку водки, как Россия их не поняла. А белые кости черных воинов глодает воронье, и меня везут на эшафот в смертной повязке. Одним из трагических моментов моей последней войны является то, что мой первый смертный приговор мне вынесли именно каппелевцы. За что? За то, что в Сибири я пустил в расход нескольких слюнявых полуинтеллигентов в офицерских погонах. Смешно. И поучительно, если есть время учиться. Кому суждено быть повешенным, тот не утонет. Я прошел огонь, воду и медные трубы, вышел живым из сотен сражений. Теперь красные исполнят приговор черно-белых и петля времени захлестнется на моей шее.

Глава 3.
Как же тут не быть фаталистом? Вне всякого сомнения, задержка в Черновцах послужила продвижению моего похода на Восток. Если бы вонючка-прапорщик оказался мужчиной, он бы просто пришел ко мне на следующий день с шашкой наголо и мы бы быстро решили все вопросы. Когда я трезв, со мной вполне можно договориться – на шашках или пистолетах, а пара царапин только украсила бы его кроличью физиономию и репутацию. Но адъютантишка Загорский со своим начальником полковником Трешовым по-бабьи обиделись, сильно подозреваю, что их отношения не исчерпывались служебными. Их жалоба оказалась в корпусном суде 8-й армии, было назначено уголовное расследование, и мне грозило заключение в крепости сроком на три года. Если бы все холодное лето 17-го я не просидел в тарнопольской тюрьме с дезертирами и ворами, то, безусловно, принял бы участие в августовском путче Главнокомандующего Корнилова и пошёл бы с ним на Петроград в составе Уссурийской казачьей дивизии, входившей в 3-й конный корпус генерала Крымова. После чего непременно оказался бы на Юге, под знаменем Белого Дела, сшитого из панталон экзальтированных гимназисток, и пал бы смертью храбрых, прикрывая дрисливых гусят, удирающих в Константинополь. А если бы в мою тюремную судьбу не вмешался флигель-адъютант свиты Его Императорского Величества и мой боевой товарищ Петр Николаевич Врангель, командовавший Уссурийской дивизией на Русском фронте, то получил бы я свои три года и мог быть освобожден Временным правительством, как герой, пострадавший от царизма. Меня выпустили осенью 17-го года, но в списках офицеров 1-го Керченского полка Забайкальского казачьего войска я уже не значился. Четырежды раненый в двух войнах за Россию, награжденный Военным орденом Святого Георгия 4-й степени, орденом Святого Владимира 4-й степени, Святой Анны 3-й и 4-й степеней, Святого Станислава 3-й степени и Георгиевским Золотым оружием, я оказался не нужен Русской армии. Русская армия предпочла Загорских. Со мной не церемонились, эстляндский барон был всего лишь казачьим есаулом, и в прошлой жизни числился по рангу обер-офицеров, то есть, младших офицеров батальонного, эскадронного и батарейного звена. Но, выкидывая из тюрьмы на улицу, мне не дали даже инвалидского пособия, я нищенствовал, добираясь к родственникам в Ревель. У меня не было ни денег, ни статуса, ни дома. Я был никем. И моя карма неумолимо направляла меня на Восток.

 

Глава 4.
Я был никем, когда в первый раз оказался во Внешней Монголии, Халхе, в 1913-м году. В кармане моей драной после длинного перехода шинели лежал документ следующего содержания:
«1-й Амурский казачий полк Амурского казачьего войска удостоверяет в том, что вышедший добровольно в отставку поручик Роман Федорович Унгерн-Штернберг отправляется на запад в поисках смелых подвигов».
Начальство подшутило надо мной, обозвав поручиком, что примерно соответствовало чину казачьего сотника, коим я в действительности тогда являлся. Впрочем, не своей волей я оказался в Амурском казачьем полку, меня выгнали за драку из 1-го Аргунского Забайкальского войска, никогда не любило меня мое начальство. Да, был пьян, да, баловался китайской «ханкой» и гашишем. И мог бы написать «О русском офицере, употреблявшем опиум» почище, чем англичанин Де Квинси. Ну и что? Загорский с Трешовым опиума не нюхали. А порох они нюхали? Чистоплюям, живущим по оздоровительной системе доктора Шнайдера, не место в армии, которая сражается насмерть. Воин – это смертник. Бывало, я по три месяца не снимал свой мундир. Бывал он залит и кровью и водкой. Но никогда я не замарал его соплями. А начальство вышибло меня из Аргунского полка, но товарищи подошли к стремянной, уважали меня и те, кто не любил. Люблю казаков. За пару месяцев до того вульгарного мордобоя я имел честь встретиться на дуэли с одним из этих чубатых волков, хорунжим Уркановым. И проиграл. На волос не дотянул до судьбы моего предка, странствующего рыцаря Рауля Унгерна, которому развалили череп топором на турнире в Кадиксе. Без всяких фехтовальных затей казак едва не раскроил мою буйную голову дедовским ударом шашки, голова болит по сей час. Дай Бог ему здоровья и легкой смерти, я выставил ему со товарищи пол-ящика водки, на большее не хватило. Покидая полк, я заключил с офицерами пари, что в одиночку совершу марш через тайгу от Даурии до Благовещенска, вплавь форсирую Зею и прибуду к новому месту службы в срок. И выиграл. По сравнению с тем походом, пробежать семьсот верст по степи от Урги до Улясутая в 1913-м было сущей безделицей, здесь не шлялись тигры и хунхузы. Но, как и тогда, как и всегда впредь, я имел при себе лишь амуницию воина Чингиз-хана: коня, оружие и кисет с коноплей, все остальное добывая по пути. Никогда не пришлось мне усомниться в словах Пржевальского, утверждавшего, что лучшим его проводником в Центральной Азии были винтовка и нагайка. В Улясутае задержался я недолго, мой путь лежал дальше в Кобдо, к воевавшему с китайцами Джа-Ламе Дамби Джамцану, которому я собирался предложить свои услуги в качестве наемника. Об этой мифической и легендарной личности я узнал из газет и оперативной информации, поступившей в Благовещенск, в штаб Амурского казачьего войска. Он изъездил всю центральную Азию, добирался до Индии и учился тайнам в знаменитом тибетском монастыре Дре-Пунья в Лхасе. Под монгольским халатом он носил казачий мундир, такой же, как и у меня, и переодел своих цэриков в русскую военную форму с буддистской свастикой на погонах. Китайцы боялись призрака Российского генштаба за его спиной, а туземцы точно знали, что он – дугпа, колдун, повелевающий духами. Россказни о наивном мистицизме монголов – чушь. Монгол хитер и по-мужицки недоверчив, он крепко стоит на земле обеими ногами и верит только в то, что может ухватить своими загрубевшими от поводьев пальцами – в деньги и оружие. Но при штурме Кобдо, Джа-Лама показал целому войску видение рая и адских мук – для предателей, Кобдо взяли, вырезав многочисленный китайский гарнизон до последнего человека, ни единого русского из квартировавшего там же Верхнеудинского казачьего полка не тронули. Как оказалось впоследствии – зря. Русские на Востоке ничуть не чурались азиатского коварства, и в 1914-м году именно этот полк совершил налет на ставку Джа-Ламы и вывез его в Россию. Убежден, что мои соотечественники, независимо от цвета погон, еще не раз поступят таким образом. Впрочем, Семенов говорил мне, что этого бродячего монаха видели при Дворе в генеральском мундире, длинны были руки Империи и извилисты ее азиатские пути. А Семенов, казак из караула Куранжи, ставший впоследствии атаманом Семеновым, был в означенное время хорунжим этого самого Верхнеудинского полка. Но в 1913-м году Джа-Лама еще являлся самым влиятельным из туземных вождей, его ставка Гурбо-Ценхар близ Кобдо, где я и познакомился с будущим атаманом, располагалась рядом с почитаемым монастырем Мунджик-Хурэ, и над ней развевалось священное знамя со свастикой. К моей идее о наемничестве русский консул в Кобдо отнесся прохладно, о чем стало известно Джа-Ламе, и в войско он меня не взял, однако в достойном приеме не отказал. Мне удалось скрыть свою отставку, и я поступил сверхштатным офицером в Верхнеудинский казачий полк, благодаря чему меня выгнали из Кобдо только через полгода, которые я с пользой провел, обучаясь от Джа-Ламы таинствам и монгольскому языку. Не знаю, был ли этот человек русским генералом, но колдуном он был определенно и водку умел пить, как казачий сотник.
А лето 1914-го я встретил уже в Ревеле и новая война сняла все мои проблемы, вернув меня в армию – на круги своя.

Глава 5
В 1917-м, в Ревеле меня снова подхватило колесо кармы, направлявшее мою жизнь на Восток. К тому времени поход Корнилова уже задохнулся, а я был безработным с дипломом Павловского военного училища и без всяких видов на будущее, влачащим жалкое существование в двух шагах от Ямбурга, где застряла Уссурийская казачья дивизия. Там я и встретился со своим старым знакомцем Гришей Семеновым, вербовавшим инструкторов для формирования в Забайкалье давно задуманного им туземного казачьего полка. У Семенова были гигантские амбиции, как и у меня, но, в отличие от меня, он имел возможности для их реализации. Он был политиком, в отличие от меня. Я сшибал у родственников на папиросы, а Гриша ехал в Забайкалье с мандатом полномочного комиссара Временного правительства и крупной суммой в кармане, не сомневаюсь, что он намного переживет меня и еще помянет в своих мемуарах. Еще с Румынского фронта есаул Семенов написал в военное министерство и умудрился с верным человеком вручить письмо лично в руки министру Керенскому. Гражданский шпак Керенский оказался не дурак и заинтересовался. Есаульская идея сводилась к тому, чтобы «пробудить совесть русского человека, у которого живым укором были бы эти инородцы, сражающиеся за русское дело». Не знаю, как насчет совести, но без национальных формирований в имперских делах не обойтись. Семенов намного опередил свое время, вернув военную мысль ко временам великого Рима и Чингиз-хана, его еще будут изучать в великоросских генштабах. Потому что Империя вечна, а национальные государства – преходящие пигмеи. Многие национализмы под эгидой коронной нации – вот структура империи, которая вечно вращается в веках, как свастика. Нация – это культура, это дух Империи, а не партийная программа и не способ печь пирожки. Я знаю, что Российский Орел снова восстанет над Востоком и Западом, и я вернусь. А ленины, строящие имперскую структуру на песке интернационализма, подохнут под ее развалинами. Я не сразу поехал в Забайкалье, денег не имел, а просить было стыдно. Но местные советы в Петрограде уже начали арестовывать офицеров, стоявших за Корнилова, красная зараза приближалась к Ямбургу, Нарве, Пярну и Ревелю. Мне-то, как гражданской шляпе, да еще с позором вышвырнутой из царской армии, опасаться было нечего, кроме оставшейся при мне чести русского офицера, а вот сводному брату Максу Хойнинген-Хьюну и мужу сводной сестры Альфреду Мирбаху – было чего. С моей подачи они решили двинуться в Забайкалье и я, разумеется, увязался с ними. В моем бауле лежали шашка, револьвер, погоны и пять унций кокаина на троих, купленные на деньги Макса, и больше ничего. У моих попутчиков было еще по куску сала и бутылке спирту. Экипированные таким образом три немецких барона, зашив в подкладках кресты за русско-германскую войну, ехали к бурятскому казаку Семенову, чтобы защитить Россию. Я хочу знать сейчас, уже стоя в тени виселицы, я хочу знать – где были бердяевы, которые потом «вбивали осиновый кол большевикам» на страницах парижских газет?
В Иркутске, однако, наши пути разошлись. Альфред и Макс собрались стать под знамена какого-то белого генерала, а действительность сильно не оправдала их ожиданий. К тому времени в Забайкалье уже почти установилась советская власть, и следовало двигаться дальше, к китайской границе. Но мои родственники были людьми другого типа, чем я, они просто не представляли себе партизанщину где-то в маньчжурских степях и не понимали ее смысла. К тому же, вслед за Альбертом примчалась жена, как княгиня Волконская за своим декабристом. В результате, они втроем вернулись в европейскую Россию, чтобы примкнуть там к антибольшевистской борьбе, а я пошел своим путем. В одиночку я добрался до приграничной станции Даурия, ночью переплыл реку Аргунь и прибыл в Китай, к атаману Семенову на станцию Маньчжурия.

Глава 6
Пока будущий атаман бился над созданием своего азиатского полка, Временному правительству дали пинка под зад. Как бывший гардемарин, хочу заметить: «как вы судно назовете, так оно и поплывет». Если это судно, а не дырявый понтон. Если бы Временное правительство не назвало и не повело себя, как «временное», то его бы и не выкинули в мусорное ведро. Есаул Семенов назвал себя атаманом – и стал им, когда повел себя как атаман. Адмирала Колчака назвали «Верховным правителем», а он повел себя как камбузный служка, и с дыркой в голове утянул с собой на дно всю Россию. В Питере Временное правительство держало в руках все рычаги власти и могло бы как тараканов переколотить горстку большевиков, которые были «большевиками» только внутри своей мизерной партии. Но рука не поднялась. А вот у Ленина – поднялась. И адвокатишка Ленин, который мухи не обидел, взял Россию террором, применив рычаги, вырванные из рук Временного правительства. Но империю нельзя построить на идейке, выковырянной из носа Маркса. Большевики сильны жестокостью, но нет духа в их железном кулаке, он разожмется, и Россия утечет через их пальцы – кровью. И будет смута, и будут войны, которых не видел мир, но Империя возродится, как феникс из пепла. Так было, есть и будет. Я буду возвращаться вновь и вновь, чтобы поднять имперское знамя, пока двуглавый Орел не развернет свои крылья над Европой и Азией. Ныне, и присно, и во веки веков – верю в это.
Я прибыл на станцию Маньчжурия, когда бывший комиссар Временного правительства только-только начал забирать поводья в свои руки, имея в подчинении всего четырех верных офицеров и десяток надежных казаков, но уже начал величать себя атаманом в рассылаемых из «ставки» вербовочных документах. Атаману было 27 лет, казны не было вообще никакой, керенские деньги он успел схарчить, и от монгольских князей-голодранцев отличался только золотыми погонами и запредельной наглостью, он отправил меня комендантом на станцию Хайлар. Там же квартировал туземный вождь по имени Фуршенга, предводитель харачинов и отчаянный бандит, задиравший китайцев. При нем состояло несколько японских офицеров, очень вежливых и ко всему внимательных, среди которых – военспец Нагаоми, он же капитан Окатайо, он же еще черт знает кто, в общем, разведчик императорского генштаба, мудрец и вояка, умеющий выжить, как все самураи. Мы сблизились с ним, хотя и вполне могли поотшибать друг другу головы в 1904-м году. Интрига состояла в том, чтобы сбалансировать между Фуршенгой и японцами себе на пользу, у хунхуза было 300 всадников и авторитет, а у японцев – деньги. Интриган из меня никакой, поэтому, когда Фуршенга начал коварствовать, я просто подогнал бронепоезд и угробил его под обломками пакгауза, где он засел с телохранителями, остальные разбежались. Но это случилось уже в Даурии, куда я перенес свою ставку, а до того мы славно погуляли с Фуршенгой по советскому Забайкалью, и я не могу сказать о нем ничего плохого, кроме того, что убил его своими руками, он жил разбоем и умер в бою. В Забайкалье нам противостоял некий Лазо, социалист-революционер-интернационалист из прапорщиков военного времени. Вояка он был никакой, зато хитрец отменный. Сидя в Чите, он придумал реквизировать скот у семей приаргунских казаков, подавшихся к Семенову, и тем настроить их против атамана. В отместку Семенов приказал мне поступить так же с семьями красных. Я должен был выступить в качестве местного Робин Гуда и раздать отары нашим. Но в степном грабеже я еще ничего не смыслил, всем заправлял Фуршенга. Этот специалист угнал скот, да не у тех, вышел большой скандал, пришлось возвращать, но харачины уже схарчили часть овечек, а остальных перемешали с баранами, тем самым испортив племенные отары. Семенов был в ярости, однако, вскоре мне представился случай поправить свой авторитет. К тому времени китайцы вошли в оставленный мною Хайлар. Тогда события происходили молниеносно, собственно, вся гигантская кровавая битва за Восток уложилась в каких-то два года. В Забайкалье нам уже приходилось туго, наши иррегулярные части не могли противостоять Красной Армии, сформированной на украденное в имперских банках золото. Следовало возвращаться в Хайлар, оставив между собой и большевиками китайский кордон, но так, чтобы не испортить отношений с республиканским Пекином. В январе 1919-го года Семенов поручил мне разоружить хайларский гарнизон без крови, и я сделал это, имея против 800 штыков 250 конных баргуд и казачью сотню штаб-ротмистра Межака, за что атаман представил меня к ордену Св. Великомученика Георгия 4-й степени. Не могу не отметить, что тонкий политик и стратег Семенов готовил пути отхода заранее, сам он в это же время возглавил Забайкальское правительство в Чите, сидя в гостинице «Селект», откуда выкинул прапорщика Лазо в сентябре 1918-го. Станция Даурия, с которой был предпринят рейд на Хайлар, оказалась последней точкой на российском отрезке моего похода на Восток.

Глава 7
Ом мани падме хум. Мой мозг пропитан ядами, я бы не вынес страданий, если бы не научился отделять себя от своего маленького иллюзорного «я» и его мучений. Я научился понимать, что страх, со всеми вытекающими из него видами страдания – это страх «я» за свою иллюзорную самость. О, как я понимаю теперь, что был трусом, когда был храбрым! Мое трусливое «я» толкало меня на пулеметы и сабли, готовое пожертвовать собой, только бы не показать свою несостоятельность. Оно создает врагов и все виды агрессии, чтобы противопоставить их субъекту ради смехотворного самоутверждения. Я понял свою райскую невинность, когда увидел, что мир объектов по сути своей символичен и отражает лишь то, что пребывает во мне самом. О, как я смеюсь над попами, вставшими на голову под древом Познания в попытках обосновать собственную дурость! Придуманный ими грех – это страх познать самого себя, их бог – это их мелкое эго, разросшееся до неслыханных размеров, чтобы спрятаться в собственной тени. Ибо истинный человек пребывает за пределами иллюзорного добра и зла в реальном мире силы, где св. Троица – просто случайный марьяж в колоде карт, подброшенных в воздух его рукой. Был ли Будда буддистом? Ламы говорят: Будда – ничто, Будда – картинка, Будда – пыль под твоими ногами, верить в Будду – значит, стать Буддой и перестать быть пылью под собственными ногами. Парадокс возникает там, где различающий ум останавливается и восходит мудрость безразличия, когда вместо тоскливого, как тысяча лет христианства, «или-или» вспыхивает жизнеутверждающее «И».
Я творец тотальных мифов, убийца и сказочник на службе имперской идеи. Меня называют садистом, вешателем, палачом. Кто я? Да. Я останусь в памяти живущих, как убийца, вешатель и палач – я, возлюбивший всех живых существ. Но память живых коротка и ничего не значит, а мертвые помнят вечно. Все, кого я убил – уже снова с нами, отсюда некуда деваться. Они снова плачут на руках своих матерей – будучи легкими, но уже вразумленными мною. Без отсеченного груза кармы они начнут новый виток там, где прервался прежний, и быстрее пойдут вверх по спирали жизни, ибо они бессмертны. Их карма – на мне. Я буду возвращаться вновь и вновь, чтобы лечь камнем под их ногами, ступенькой на лестнице в небо. Я, Унгерн фон Штернберг, бич божий, хлещущий самого себя.
Мне вспоминается один поздний полдень в Париже, году в 8-м или 9-м. Я зашел в лавку возле Мулен-Руж, где камни отполированы стекающим по ним семенем, в квартале, который местная босота называла «Танжер». Мне сказали, что там можно купить черный аламут, не зеленое дерьмо, а настоящий ферментированный гашиш из Марокко. Сидевший за стойкой тип культивировал настороженную, злую сонливость. Случайный посетитель там не задерживался, и от взгляда этих змеиных глаз, уже вылетев за дверь, еще долго просыпался ночью в холодном поту. Я положил на стойку золотой российский империал и сказал: «Аламут-Нуа». «Не держим», – процедил тип, искривив щель рта, весь вид его выражал оскорбительное высокомерие. Я понял, что бить его по обвисшим щекам бессмысленно, он выстрелит раньше, чем я уроню трость. Сторговались, однако, на трех золотых. Он сказал мне в спину, когда я уходил: «Только тот, кто бросит здесь все, во что верил, может надеяться на побег». Там же, в Париже, средоточии буржуазного благополучия, я подумал, что опасность является для человека биологической необходимостью, как сновидения или оргазм. При встрече со смертью человек обретает бессмертие, пока длится прямая конфронтация с ней. Стать бессмертным – и умереть. Этого не может даже бог, а? Истина не вне слов, не без слов, она за словами, вот что я подумал, сидя в винном подвальчике за литром красного. Она ютится в щелях между камнями слов, в тенях предметов их сущность, а тела – иллюзия. Поэтому многословие бреда и шаманского камлания полезно, оно создает щели, по которым течет смысл – неявный, невидимый между глыбами восприятия. Как сделать это? Вот в чем вопрос. Как выстроить мозговые извилины, чтобы по ним потекла тень подлинной реальности? Я пытался тысячью способов собрать ночь, способную осветить слепящий день, в котором мы живем, и пришел к выводу, что это невозможно без разрушения самой структуры сознания. Без смерти. С тех пор я влюбился в смерть и стал вглядываться в ее гладкое лицо, пока не увидел в нем собственное отражение. Испытав встречу с собственной смертью, я стал носить ее в своем кармане, и стал совершенным воином, бессмертным. Теперь предстоящая гибель воспринимается мною просто как логическое завершение пути. Смирение – вот что отличает меня от любого другого человека, а меня еще называют гордецом и тираном. В нынешнем гнилом мире смерть поставили на службу расширению и защите политических общностей. О, эти политики! Они могут чувствовать себя в безопасности – никакой вор, шулер или шлюха не поверят, что такая мразь вообще может существовать. Я же служил отдельным личностям и самому себе в их числе, я просто освобождал жизнь от смерти. Политические структуры становятся все менее и менее совместимы с реалиями жизни, пытаясь установить на земле единообразие, которое исключает появление эволюционно-значимых мутаций. Хочу подчеркнуть, что я, имперский человек, создавая и ведя в бой свою армию, никогда не знал, сколько в ней солдат, люди приходили и уходили по своему желанию. Я пытался создать армию эволюционно-значимых единиц, химер будущего, а не вооруженное стадо, но для этого их надо было муштровать бамбуковыми палками по пяткам, чтобы выбить страх смерти. Я козел-провокатор, я кот, который гуляет сам по себе, и для меня все базары на одно лицо, как и люди, что по ним ходят – от Ревеля до Сан-Диего, от Хиросимы до Сиднея. Я открыл, что Елисейские поля существуют, и понял, как найти в них дорогу, самую опасную дорогу в мире, потому что на ней ты встречаешься лицом к лицу со своей смертью. Я разделял смертельный риск со своими солдатами изо дня в день, а не от случая к случаю, как Иисус, я призывал их не верить во второсортных божков, которые лгут, раздавая обещания. Я не лгал. Я всегда был, есть и буду – настоящий. Я задумал совершить единственное подлинное убийство – уничтожить человеческие оболочки демонов, стерегущих рай. Но я никогда не требовал от своих солдат идти на то, на что не был готов пойти сам. Знамя, которое я поднял, способно разрушить существующий порядок, установленный хозяевами жизни, которые действуют под прикрытием тоталитарных организаций: банков, церквей и партий. Все нынешние правительства подчиняются им, власть давным-давно монополизирована. Поэтому у меня нет и быть не может союзников, я захватил власть во Внешней Монголии и установил там систему, никак не связанную с другими системами. Я ввел законы, я отменил само понятие преступления без жертвы. Если человек желает принимать наркотики или жить с козой, это больше никого не касается. Если человек желает убивать, милости просим в нашу армию, мы только этим и занимаемся. Немедленно на меня обрушились все авторитарные системы, чтобы пресечь реформы. Говорят, я потерпел поражение. Я не потерпел поражение, просто я никогда не занимался территориальной политикой в их духе. Никогда и не предполагалось, что мой Аламут будет стоять вечно. Я планировал продержаться в нем столько, чтобы успеть подготовить достаточное количество агентов для будущей борьбы, и я сделал это. Я друг всего, что осталось за пределами Святых Писаний всего мира, и враг любому рожденному во Христе сукиному сыну или марксистскому талмудисту, я человек творчества и тайны, мой взгляд направлен за горизонт.
Мой бог – Его Величество Случай, ведет меня через человеческую пустыню, через время, которого больше не будет, побежденное со счетом в пользу полураспада.

Глава 8
На станции Даурия, расположенной на стыке трех государств, я создал свою Азиатскую конную дивизию. До сих пор никто не обратил внимания, что, просидев там удельным князем целых два года, я ни разу не подвергся атаке со стороны советской Дальне-Восточной республики, или Халхи, то есть, Внешней Монголии или Маньчжурии, то есть, Китая. Почему? Они меня боялись, вот почему. Меня никто бы никогда не взял, если бы не предательство. О, как правы были правители прошлого! Самые опасные враги – это друзья.
Первый полк я составил из харачинов князя Фуршенги, тогда еще живого. Второй – из аргунских казаков, бурят и русских. Тогда моими ближайшими помощниками были боевые офицеры Шадрин и Баев, оба из казаков. Только казакам и можно было доверять до поры до времени. На первых порах Семенов прислал мне в помощь генерал-майора Мунгелова, полковников Александровича, Широких и Жуковского. Но я их выгнал вскоре к чертовой матери. В моем штабе и в артиллерии служили офицеры, имевшие специальную подготовку в объеме военного училища или школы прапорщиков, некоторых я готовил сам в дивизионной военной школе, зачем мне были какие-то генерал-майоры? Никогда я не доверял этим генералам, прогадившим войну и с японцами и с немцами, адмирал Колчак дважды сдавался в плен, сначала японцам под Порт-Артуром, потом большевиками, которые его и пристрелили в благодарность за имперское золото. Сволочи все.
Азиатскую дивизию надо было кормить. Чем? Разве что отправить в полковые котлы семеновских выдвиженцев. Я вызвал главного интенданта Казачихина. Старая интендантская крыса мгновенно ухватила мою разбойничью мысль и развила ее в элегантную схему: выставить таможенный пост в Манчжурии, на китайской территории, там экспроприировать купчишек и продавать им их же товар в Харбине. На вырученные деньги закупать все необходимое для армии. Почему нет? В стране полыхала гражданская война, но русские купцы, сидевшие в столице КВЖД, исправно пользовались железной дорогой, которую охранял я. О, торгашеское племя, недобитое Моисеем за неимением времени на контрольный выстрел! Они одинаковы по всему миру, они не имеют национальности, как тараканы, и о происках жидов всегда кричат самые пронырливые и подлые из них. Даурский военный город планировался имперским руководством как база для операций в Маньчжурии и был рассчитан на расквартирование десяти тысяч человек войск иркутского военного округа. До 1914-го года здесь располагались Сибирские стрелковые полки 2-й бригады 4-й Сибирской дивизии при трех пеших батареях артиллерийского дивизиона, 1-й Аргунский и 1-й Читинский полки Забайкальского казачьего войска, а также 1-я казачья батарея. Почти все это было брошено в горнило германской войны и бездарно утрачено толстозадыми генералами. Но укрепления остались, прогадить их было сложно. Фундаменты гарнизонных строений из-за песчаной почвы закладывались глубоко, кладка стен достигала полутораметровой толщины, коридоры имели сводчатый потолок. Короче говоря, империя построила для меня крепость, и кто мог знать, что впоследствии мне придется выковыривать оттуда моего друга Фуршенгу при помощи орудий? Единственным бесполезным зданием там была церковь, я приспособил ее под склад артиллерийского боезапаса и дополнил гарнизонную архитектуру, приказав монголам втащить купейный вагон на вершину сопки. Там оказалось лучшее место для гарнизонной караулки, а купейный вагон был мне совершенно ни к чему, полагаю, он надолго останется местной достопримечательностью, не много найдется желающих сволакивать его обратно. Я сам стал местным ханом, мой друг Семенов, впоследствии от меня отказавшийся, сделал меня генерал-майором: атаман плевал на Верховного правителя России адмирала Колчака и раздавал генеральские чины и ордена на свое усмотрение, не испрашивая на то разрешения у Омска. Я даже решил было чеканить собственную монету из вольфрама и уже нарисовал эскизы, да времени не хватило. У меня была своя тюрьма и собственные законы. Эстляндского помещика, случалось, судили за то, что он давал своему крепостному более тридцати палок. Я же давал не более двухсот. Однажды я приказал утопить офицера в том месте переправы, где по его вине были подмочены запасы муки. Я заставил интенданта на глазах у всех сожрать тюк недоброкачественного сена, чего интендант не пережил, зато лошади не пострадали. Меня обвиняли и будут обвинять в зверствах, я применял китайскую «казнь крысой» для дезертиров, и насмерть запарывал гулящих баб, разлагавших мне дисциплину. Да. А как было удержать в повиновении эту дикую свору из разбойников-харачинов, казаков, потерявших своего Бога вместе с женами и детьми, которых вырезали красные, и прожженного, прострелянного, пропитого, прококаиненного офицерья со всей России, которое вообще ничего не боялось? Отрезанный от всего мира, я всегда находился между двух огней. Террором я мог удержать в узде туземцев, но изуверов в золотых погонах, каждый день и несмотря на все запреты игравших в «русскую рулетку», не мог. Мне приходилось завоевывать их уважение. А они уважали только любовь к смерти. Потому-то я и остался под конец с трусами. Я всегда ходил по грани между прусской линейкой и беснованием орды, чтобы оседлать волну безумия, мне приходилось взлетать на самый ее гребень со шпицрутеном в руке, быть самым твердолобым немецким офицером и самым безголовым хунхузом одновременно. Легко ли это было – так, чтобы не разорваться? Временами я чувствовал себя одержимым, разве удивительно, что одни считают меня Богом Войны, а другие уголовником-садистом? Я просто не могу передать тот дух черного веселья, который витал над нами, когда я скакал впереди всех в намет по ту или другую сторону границы, проходящей через мое сердце. Нет ни одной культуры в мире, где было бы все позволено. Давно и хорошо известно, что человек начинается не со свободы, но с предела, с линии непреодолимого. Я оставил человека в ветре за своими плечами, именно из-за этого безумие явилось для меня как восхитительное хранилище смысла – разломом, трещиной, по которой текут тени подлинной реальности. Сущность любой энергии составляет ее внутренняя полярность – там между разностями потенциалов живет сила. Но что есть норма? У меня был тибетская сотня, в Халхе этих людей называли «табуты». Один из них сказал мне: «Эти белые. У них тонкие губы, острые носы, глаза круглые как у мышей, и все время что-то ищут. Чего они ищут? Они всегда чего-то хотят, всегда беспокойны, нетерпеливы. Мы не знаем, чего они хотят. Мы не понимаем их. Нам кажется, что они сумасшедшие». Мои глаза больше не бегают. Они остановились на горизонте. И многие белые считали меня психом. Говорят, один такой белый во всех смыслах и большой романтик из моих офицеров по имени Арсений Несмелов даже подвигся на балладу, в которой живописал мои отношения с демоном в обличье филина. Чушь, конечно. Но что-то пронюхал этот смелый Несмелов, видно, увязался со мной в сопки, если бы я заметил его – зарубил бы на месте. Моими стараниями, в сопках вокруг ставки валялось полно трупов, я совершал там обряд «тшед», а это великая тайна, которую самому себе не всякий выдаст. Ом ваги шори мум.

Глава 9
Гриша Семенов рассказывал мне, что происходит из рода Чингизидов. Врал, конечно. Но планы у него были Чингиз-хановские. Весной 1919-го года он собрал на моей станции Даурия хурал, где «в режиме строгой секретности» обсуждался вопрос о создании Великой Монголии, вскоре ставший известным всему миру через харбинские и читинские газеты. Прибыли шесть сомнительных бурятских князей из числа знакомцев атамана, который сам был полубурятом, и по четыре делегата от Барги и Внутренней Монголии, из Халхи никто не приехал. Они избрали правительство под председательством монгольского хана Найсэ-гэгена Мэндебаяра, то есть, Гриша избрал и короновал автора всей затеи титулом цин-нана, то есть, светлейшего князя, подарив ему ритуальную шкуру белой выдры, в папахе из которой «Светлейший» и красуется на большинстве своих фотографий. Действо происходило в заинтересованном присутствии японского майора Куроки и капитана Судзуки, черт его знает, каковы были их табельные ранги в имперской разведке. Однако, если бы Семенов предварительно посоветовался со мной, я бы пригнал ему десяток халхинских ханов вместе с их баранами, женами и придворными, поскольку без делегатов из Внешней Монголии высокое собрание никак не могло считаться ни легитимным, ни «всемонгольским», как то было заявлено проплаченной атаманом прессе. На драных газетчиков у него деньги находились, он пристроил вокруг того «секретного» съезда даже репортеров из Америки, а я был вынужден грабить поезда, чтобы кормить армию. Но, несмотря ни на что, я люблю Семенова, он позер, как и я, ради места под светом рампы он родного отца спихнет в оркестровую яму, но, как и я, он много раз рисковал головой, чтобы вытащить с поля боя своего раненого казака – вот что отличает его от вождей любого толка и всех драных политиков, которых я знаю. Как и я, он ради общего дела не чурался эксцессов на Транссибирской магистрали, но в отличие от меня, не торговал ворованным на харбинском базаре, а лишь отщипывал от военных грузов Антанты, предназначенных Колчаку, что позволяло считаться пайщиком, а не мародером. Почему нет? Колчак отдал за Антантовские неликвиды 11600 пудов полновесного русского золота, захваченного в Казани и переданного ему честными чехословаками, получив только из США 250 тысяч винтовок, 720 орудий, 1800 пулеметов, 666 автоматических ружей, 15000 револьверов и 24 миллиона патронов, которыми американцы не успели доторговать в ходе Большой Войны. И как же Колчак этим распорядился? И чем он вообще распоряжался, этот адмирал, если какой-то крутившийся при нем француз Жаннен, от Антанты, приказывал командованию чешского корпуса отправить российский золотой запас в Японию через Владивосток, а чехословацкий министр иностранных дел Бенеш – в Прагу? В результате чего имперское золото досталось левым эсерам из Иркутского политсовета с адмиралом в качестве довеска, а нам с Семеновым – бумажка, случайно выпавшая из их рук, с означенным в ней приходом товарищей революционеров и расходами господина Колчака, над которыми я смеюсь, но вижу сквозь слезы до последней запятой, благодаря проклятью фотографической памяти:
«В состав золотого запаса входит русская золотая монета, иностранные слитки, полосы и кружки. А также золото Казанского, Московского и др. отделений Госбанка. Стоимость определялась в 645410096 (руб).
Сверх того, золотые предметы Главной палаты мер и весов, золотые и платиновые самородки, а также золотистое серебро и серебристое золото и др. в 514 ящиках Монетного двора. Означенное числилось на балансе в произвольной сумме в 122021 руб. 07 коп.
Из означенного золота производилась переотправка во Владивостокское отделение Госбанка. В марте, августе и сентябре 1919-го года было отправлено золота на сумму 180899651 руб. 50 коп., не считая вышеозначенных 514 ящиков. Сверх того, в октябре месяце 1919-го года было отправлено во Владивосток, но задержано в Чите золото в слитках на 10557744 руб. 08 коп. и в монете российской – на 33 млн руб., всего – 43557744 руб. 06 коп. В Читу же отправлены слитки золотосплавочных лабораторий на 486598 руб.
В эшелоне, прибывшем на ст. Иркутск, должно находиться российской монеты на 397460743 руб, 78 коп».
И я, и Семенов всегда считали Колчака местом, пустоту которого не исчерпать никаким количеством золотых слитков. Ленин оказался намного содержательнее. Он слопал «Всероссийского правителя» и с толком использовал российское золото, замостив им могилу Белого Дела и санитарный кордон между РСФСР и враждебным окружением. Еще в 18-м году фон Маннергейм, регент Финляндии и российский офицер, предлагал Колчаку поход на Петроград силами финской армии – за признание независимости Финляндии. Колчак отказался. Как и Керенский, который, будучи гражданской шляпой, бредил «войной до победного конца», Колчак бредил «Россией единой и неделимой», как салонный виршеплет, будучи пустым местом, а не опорой для имперской идеи. А Ленину было плевать на империю. Он отсек от нее больные члены и кинул куски шакалам, но сохранил ядро. Так под марксистской скорлупой зреет феникс имперского орла, который вечен. Такова подлинная диалектика Инь и Ян. Так исполняются веления судьбы.

Глава 10
Следует отдать должное Семенову, это он задумал поход на Ургу, а не я. Планировалось брать столицу Халхи комбинированным ударом с севера и востока и вышибить оттуда немногочисленный еще китайский гарнизон. С этой целью он создал Верхнеудинскую дивизию во главе с генералом Левицким, и берег мою Азиатскую, не очень-то участвуя в авантюрах Колчака на Минусинском фронте и в боях с красными партизанами, среди которых, кстати, был известен и родной дядя Семенова, по прозвищу «Дядя Сеня», разбойник не хуже Фуршенги и сам себе атаман. Однако нерешительность говорит «нет» смелости. Пока Семенов колебался между желанием захватить Халху и опасением рассердить японцев, при дворе Богдо-гэгена выдвинулся министр иностранных дел Цэрен-Доржи, отъявленный китаефил, после чего в Ургу вошли китайские войска под командованием генерала Сюй Шучжена, и Пекин объявил Халху своей провинцией. Семенов попытался исправить свою тактическую ошибку без моей помощи и участия. Чтобы урезонить китайцев, он приказал Левицкому выдвинуться из Верхнеудинска к Гусиноозерскому дацану у северной границы Халхи, прихватив с собой бездомное «всемонгольское» правительство. В состав дивизии Левицкого входил харачинский полк из числа недобитых мною предателей, которых Семенов помиловал. Ночью, в 80-ти верстах от дацана эта сволочь взбунтовалась и, вырезав сотню казаков, ушла в Ургу к китайцам вместе с Нэйсэ-Гэгеном и его «министрами». Храбрый Левицкий спасся благодаря резвости ног. Никого нельзя прощать, милосердие уместно в отношении калек, а помилованный враг втройне опасен. Я знаю это точно, но сам повторял ту же ошибку милосердия раз за разом, пока последний из них не вышел мне боком. Однако карма всегда настигает предателей. Когда мерзавцы прибыли в Ургу, Сюй Шучжен сразу отправил харачинских конокрадов подальше от столицы в Кяхтинский Маймачен, где впоследствии и уморил на каторжных работах. А в честь «всемонгольского правительства» числом, кстати, в 13 человек, он дал обед, в ходе которого оно благополучно отбыло к праотцам во главе с председателем и сопутствующими ламами. Вполне обычное дело. Благородный Сюй не вызвал никаких нареканий со стороны своего республиканского правительства в Пекине, а на атамана Семенова он просто наплевал по праву сильного. Так делаются дела в Азии, о чем всегда следует помнить любому, кто будет их иметь со Срединной Империей. В китайском трактате «Искусство войны» сказано, что «война – это искусство обмана», а «политика – это продолжение войны другими средствами», как сказал ненавидимый мною умница Ленин или кто-то из его великих учителей, чтоб им перевернуться в гробу.
Потеряв свое ручное правительство, съеденное Сюем, Семенов активизировал контакты с японцами, которые вовсю использовали свою причастность к стану Антантских победителей и шныряли среди обломков двух империй, хватая все, что плохо лежит. Атаман понимал, что Забайкалье будет окончательно утрачено со дня на день и сконцентрировал внимание на Маньчжурии, куда уже извилисто вползала японская имперская мысль, имея в виду сшить буферное государство, аналогичное Дальне-Восточной Республике совдепов. Там сидел генерал и будущий маршал Чжан Цзолинь, мощная личность, один из тех столпов, на которых стояла, и стоять будет Срединная Империя, как бы она ни называлась. Чжан сжимал японцев в своих объятьях, как боа-констриктор, глядя поверх их крысиных ушей на сто лет вперед, в будущее Китая. Это был подлинный Хранитель, которые возвращаются из века в век, на проблемы Внутренней и Внешней Монголии он смотрел с собственных позиций. Он принял под свое покровительство остатки императорского дома Цинь Маньчжурской династии, которая пользовалась непонятным для европейцев и японцев, но весомым авторитетом среди монголов. Вот в какую ситуацию, не зная броду, вошел мой друг атаман Семенов и утопил своего белого коня, на котором собирался въехать в Халху. Эта партия в го на маньчжурской доске осталась за мной – я женился на циньской принцессе. Да, я не был политиком, и мало что смыслю в династических делах, но у меня были хорошие учителя и я быстро учусь. Я был гардемарином, а стал казаком. Я, эстляндский барон, научился жить как воин Чингиз-хана. Я, ревельский безработный, которого выкинули из армии в чине поручика, через год стал генерал-майором и комдивом. Я взял Халху. Но никогда я не был приверженцем территориальной политики приматов, понимая, как и Чжан, что любые территориальные образования – лишь пыль над лицом Терры. Я строил свой Аламут в духе, вечный, невидимый как Шамбала для земных червей. И первой моей царицей стала женщина по имени Елена, принцесса дома Цинь. По сей день не знаю, откуда у нее взялась такая европейская внешность и совершенное владение русским языком, но это была самая умная женщина из всех, которых я знал, за исключением, может быть, только моей матери. Разумеется, этот брак, состоявшийся после длительных переговоров с Чжаном, которые вел от моего имени полковник Вериго, был символическим, и после нескольких дней, проведенных в весьма содержательных беседах, принцесса отправилась домой, увозя с собой секретное письмо, позволяющее ей считать себя свободной женщиной. По китайским законам брак считается расторгнутым, если муж уведомляет об этом жену, письменно. Я дал Елене такой документ, поскольку было бы бесчестно поставить ее в двусмысленное положение в виду грядущей войны с китайцами, но остался внешне причастен к императорскому дому, что ставило меня на голову выше других претендентов на власть в Халхе.

Глава 11
А война в Забайкалье подходила к концу. Но где были начало и конец Забайкалью? Русские называли Забайкальем «то, что находится за Байкалом», примерно так же, как китайцы называли Внешней Монголией «то, что за пределами Великой Китайской стены». Маньчжурия, юридически принадлежавшая Китаю, практически давно уже стала российской провинцией, весьма подобной британскому Гонконгу, на другом конце Поднебесной. Русский генерал Хорват, благополучно переживший две революции, сидел в Харбинской конторе КВЖД, спокойно занимаясь делами исправно функционирующего предприятия, вполне мирно уживался с пока еще улыбавшимся Чжаном, давал балы для обширного русско-китайского общества, сплетничал и не очень-то переживал по поводу гражданской войны где-то на периферии своего большого хозяйства. Что до монголов, то такого народа не существовало в природе даже и во времена Чингиз-хана. Побежденная им Поднебесная съела, переварила и выплюнула его гигантское разнородное воинство – горсткой монголоидных племен, кочующих по необъятным пространствам от Байкала до Гоби. Никак границ, кроме как на бумаге, здесь никогда не существовало даже и в мирное время, а законом всегда была сабля. Кто такие были «красные партизаны», основная сила совдепов на востоке? Это были забайкальские казаки, буряты и русские, вернувшиеся к изначальной вольнице после краха империи и не пожелавшие стать под знамена самозваного атамана Семенова – одного из них. Им импонировал лозунг «грабь награбленное», который они, поощряемые местными эсерами, осуществляли с успехом и повсеместно, на их дурацком хребте Советы и въехали в Омск. Это они, черт их возьми, сейчас везут меня на виселицу, не понимая своими чубатыми башками, что завтра повиснут на ней сами, когда Ленин задавит их руками последнего «белого гада» – Ленину казаки не нужны. Кто такой был Семенов, бывший комиссар краснобантного Керенского, номинально подчинявшийся «белому» Колчаку, но находивший общий язык даже с левыми эсерами, этими кровавыми полуинтеллигентными ублюдками, сидевшими в его читинском «правительстве», опираясь на уголовную городскую шваль, которую империя веками концентрировала в Забайкалье? Колчака же, с его ридикюлем поэтических бредней, вообще никто не понимал, он был Всероссийским правителем лишь в глазах Антанты, мутных от жажды российского золота, и, запутавшись в собственных соплях, висел только на штыках чехословацкого корпуса – которые и сбросили его в грязь, под ноги красной солдатне в драных обмотках. И в этой ситуации меня обвиняют в предательстве за то, что я сохранил Азиатскую дивизию, уведя ее в Акшу, а не отдал на убой под Красноярском, где адмирал угробил 60 тысяч человек. За что? За бело-розовые слюни Колчака? Я утверждаю, что никакого Белого Дела не было, а была борьба амбиций, жадность и предательство. Но белый герой был. И теперь уже останется навсегда. Белый, как снег на его безвестной могиле в черной русской земле. Как саван, обернувший пустоту «Белой Идеи», который еще будет очаровывать блеском поколения российских юношей. Каппель со своими черными смертниками полегли все до одного – я вижу, как они идут в Вальгаллу и несут на руках своего безногого генерала, над ними черный стяг с белой «мертвой головой». Они ненавидели меня, но я восхищаюсь их безумной храбростью, может, они примут меня за порогом смерти. С отмороженными ногами, Владимир Оскарович Каппель, такой же тевтон на службе Российской Империи, как и я, вывел остатки Второй Сибирской армии из-под Красноярска и умер на разъезде Утай, близ железнодорожной станции Канск. «Мертвоголовые» положили его тело в гроб и понесли с собой. С боем прорвавшись мимо Иркутска, они по льду перешли Байкал, вышли в расположение Семенова и тайно похоронили генерала где-то в тайге. Среди них были полки ижевских и воткинских рабочих, одетых в мешковину по той же причине, по которой каппелевцы носили череп на шевроне – из презрения к жизненным благам и смерти. Они дрались до последней капли крови, и красные ненавидели их особенно люто – само существование этих свирепых черносотенных воинов напрочь перечеркивало высосанную у Маркса идею о всеобщем пролетарском единстве. Вообще, по моим наблюдениям натуралиста, большевики-ленинцы, используя всех подряд без разбору, идейно сношались только с урками и самой дегенеративной частью интеллигенции, которую, собственно, и представляли. Здоровая часть общества их игнорировала абсолютно, но гнилым интеллигентам импонировала идея тотальной мести, поскольку расчищала пространство для их ничтожества, а уркам было все равно, кого насиловать. Весной 1920-го года из атаманских войск и остатков Второй Сибирской была сформирована Дальне-Восточная русская армия, в которую вошла и моя Азиатская дивизия. Разумеется, главнокомандующим Семенов назначил себя, а на посту командующего в короткое время сменилось три генерала: Войцеховский, Лохвицкий и Вержбицкий, по прихоти второго из которых я едва не оказался за решеткой во второй раз, после того как первый удрал за границу, сославшись на какие-то срочные дела в конторе Антанты. Лохвицкий послал в Даурию свору инспекторов во главе с генералом Молчановым, которые насобирали на меня целое уголовное дело по обвинению «в тяжких правонарушениях». Удивительно ли, что мы проиграли войну? Печься о каких-то расстрелянных конокрадах в то время, как красные уже рвали пятки! Красные императорскую семью расстреляли по праву маузера, и плевать им было на законы, потому и победили. Этот Лохвицкий, чей поляцкий гонор намного превосходил ум и способности, пожелал подчинить мою Азиатскую дивизию напрямую себе. Умный Семенов отказал, и ходу его бумажкам не дал. Но Лохвицкий послал ко мне очередного ревизора, настаивая на своих абсурдных претензиях. Из этого можно судить, какова вообще была дисциплина в Дальне-Восточной Русской армии и чего стоила в ней субординация. Благодарение ангелу-хранителю капитана Никитина, это был простой солдат с солдатским «Георгием» на груди, только поэтому я не оставил его голову валяться в Даурской пыли за своими плечами. Моя дивизия уже находилась на марше в Акшу и со мной оставалась только комендантская команда полковника Сипайло, мне нечего было терять, а гонцу ничего, кроме головы, не стоило дополнить список моих преступлений. Но капитан был прост, храбр и вежлив. С «мертвой головой» на потертом рукаве я увижу его на дороге в небо.

Глава 12
А штабс-капитана Рухлядева не увижу. Мне пришлось задержаться инкогнито на станции Даурия, поскольку там был телеграфный аппарат, единственный источник информации о положении дел в Маньчжурии. А когда нагнал дивизию в Акше, то обнаружил, что из сотни, которой командовал этот штабс-капитан, дезертировало четыре десятка бурят. Я приказал расстрелять его. Перед смертью он умудрился передать своей любимой жене обручальное кольцо, завернутое в бумажку с надписью «погибаю ни за что». А какого же ты дьявола поперся добровольцем в дивизию, если ты такой Ромео? Ты что, не знал, что на войне надо воевать, а не о жене мечтать, когда твои люди разбегаются? Если бы он собственноручно перестрелял дезертиров, я бы ему слова не сказал. Но он полагал, что я расформирую сотню, и чем больше людей сбежит, тем скорее он отправится к жене, оставив войну такому на войне женатому зверью, как я. Я особо презираю этот тип домашних паразитов, прожиравших армейские харчи еще и на японской войне, это из-за таких сопливцев в капитанских и генеральских погонах мы проиграли битву за Россию. Человек, если это человек, а не пыль на обочине, идет на войну со страхом и уважением, оставив за спиной все и не имея впереди ничего, кроме смерти. Война, это восьмой круг ада, а не пикник, здесь нет надежды и нет выхода, кроме как в Вальгаллу – или на свалку, где гниет человеческий мусор. Моя Азиатская дивизия была полностью добровольной, в отличие от основной массы колчаковских войск. Каждый знал, на что идет, и не надо предъявлять мне обвинений в излишней жестокости, жестокость не бывает лишней на войне. Я залит кровью по горло, но не приму обвинений в преступлениях, которых не совершал. Я ввел в своем войске контрактную систему, когда ни в одной рекрутской армии мира еще никто об этом не помышлял, и привожу условия найма:
1. Молодые казаки, нигде ранее не обучавшиеся, при поступлении на службу в дивизию обязаны прослужить четыре месяца. Приводят с собой коня с седлом, а также обязаны иметь шубу, ичиги, белье, папаху. Единовременное пособие в сумме 50 рублей производится через станичных атаманов, последние выплачивают новобранцам 75 руб. за обмундирование и 50 руб. семье. Месячное жалование 7 руб. 50 коп.
2. Строевые казаки старых сроков принимаются на тех же условиях, срок службы три месяца.
3. Казаки, окончившие учебную команду, урядники, получают месячное жалование 10 руб.
4. Добровольцы, получившие Георгиевские кресты в японскую и германские войны, получают за каждый крест 5 руб. в месяц. За каждое увечье и тяжелое ранение, влекущее за собой неспособность к труду, добровольцы получают 1000 руб. единовременного пособия. В случае смерти добровольца семья получает единовременное пособие в сумме 1000 руб.
Кстати, отмечу, что молодая жена Рухлядева получила страховку за своего мужа – из моего кармана – и не пришла, чтобы кинуть эти сребреники мне в лицо. У всех у нас в жилах течет Иудина кровь, которую мы льем во имя Христа себе под ноги, не надо иллюзий. Никто из нас не сторож братьям и сестрам своим – мы просто причащаемся их кровью, когда возникает такая необходимость. Это старый лис Казачихин посоветовал мне переложить основное бремя финансовых расходов на плечи станичных атаманов. Однако часть станиц оказалась в красной зоне. Поэтому я позволял грабить врага – на войне, как на войне. Харачины и баргуды кормились грабежом и без меня. Я платил им винтовками. Племена, равно как и «красные партизаны», промышлявшие вдоль Транссибирской магистрали, были флибустьерами гражданской войны. Но совдепы могли с полным основанием называть своих «идейными борцами» – поскольку не платили им ничего вообще. А я платил, как порядочный человек, когда были деньги. Когда мы вышли из пределов России в Халху, я увеличил подъемные до 60 руб. в золотой валюте, всаднику положил 15, а офицеру 30 золотых рублей в месяц – на бумаге. Но несколько позже я захватил китайский транспорт с золотом и сразу расплатился с долгами. Мне рассказывали, что красные по сей день ищут это золото, они так и не поверили, что я отдал его бойцам, а не зарыл где-нибудь под пальмой, как капитан Кидд.
Я с толком использовал двухнедельное инкогнито возле телеграфного аппарата в Даурии и собрал достаточно информации из Харбина и Мукдена. Всемогущий Чжан, генерал-инспектор Манчжурии и сёгун при наследнике Пу И, выступил против военной хунты «Аньфу», заправлявшей в республиканском Пекине. Японцы, желавшие поучаствовать в дележе поднебесной, сделали ставку на Чжана, резко охладев к Семенову, который рассчитывал на них в своих маньчжурских амбициях. Семенов запаниковал и начал делать ошибки одну за другой, он заключил мирный договор с советской Дальне-Восточной республикой и ушел из Читы, передав гражданскую власть в Забайкалье эсеровскому народному собранию. В этих его скоморошьих танцах с красными «черному барону» Унгерну уже не было места, я не вписывался в картину мира и благолепия, маньчжурский рейд захлебнулся в политических слюнях, моя Азиатская дивизия оказалась ненужной, и атаман, отправивший меня в Акшу, обо мне просто забыл в своих государственных хлопотах, а меня уже зажимали в клещи и свои, и чужие. На брошенной мною станции Даурия обосновались обожаемые мною каппелевцы, давно обещавшие меня повесить за содеянные мною преступления. И повесили бы, если бы сумели добраться до моего горла, у них с этим делом было скоро, так же, как и у меня, а с севера приближался крупный красный отряд Лебедева. Я вырвался из Акши к озеру Долон-Нэр. Вержбицкий тут же издал приказ следующего содержания: «Начальник Партизанского отряда генерал-майор Унгерн, не соглашаясь с политикой последних дней атамана Семенова, самовольно ушел с отрядом к границе Монголии в район юго-западнее города Акши. Почему генерал-майора Унгерна и его отряд исключить из состава вверенной мне армии».
Вот так, целую дивизию, которую я по штыку, по солдату, собирал и обучал в течение двух лет, просто выкинули из антибольшевистской борьбы как ненужный мусор, ернически поименовав «партизанским отрядом». Это была действительно «политика последних дней», как изволил выразиться идиот Вержбицкий. Разве удивительно, что типы, подобные ему, проиграли войну? Или продали? Ведь этот приказ принес красным не меньше пользы, чем победа под Красноярском. Разве не прав я, когда говорю о том, сколько подлости, предательства и грязи налипло на знамя «Белого Дела»? Считается, что этот приказ за № 463, который начштаба Вержбицкого совал под нос иностранным журналистам, был объявлен по Дальне-Восточной армии 20 сентября 1920 года, но никто не удосужился сообщить мне, что я в который уже раз вышвырнут из армии. Я не уверен, что об этом знал даже Семенов, с которым я имел вполне дружескую беседу 18 октября того же года на станции Оловянная, если только Гриша уже тогда не играл в какие-то свои игры. И после этого кто-то будет ставить мне на вид дисциплину и субординацию? Я предложил атаману рейд на Верхнеудинск, столицу ДВР. Я мог скрытно перейти через Яблоневый хребет и ударить по Кяхте и Троицкосавску, развивая атаку на центр. Рейд имел все шансы на успех, пока красные спят, убаюканные мирным договором. Но Семенов отказался. Тогда я плюнул и пошел своим путем. Я знал, что Спаситель мира родится в Центральной Азии. И желал быть его предтечей. Я знал, что Грааль, содержащий лекарство от красного сыпняка, белой проказы и желтой чумы находится в Агарти. И отправился на его поиски.

Глава 13
К началу похода на Ургу моя Азиатская дивизия состояла из трех конных полков: Татарского, Монголо-Бурятского и казачьего им. атамана Анненкова. Каждый полк имел тотемный знак, изготовленный по моим эскизам. Должен признать, что по численности они едва превосходили половину полка старой русской армии образца 1914 года: лейб-гвардейского, драгунского, уланского, гусарского или шестисотенного казачьего, война сильно истощила людские ресурсы России, чего не хотели признавать ни красные, ни белые, но я собрал лучших. Среди моих бойцов были и бывшие «красные», бывшие солдаты императорской японской армии, и китайские хунхузы, и монгольские туземцы, нагайбаки, киргизы, дауры – всего 21 язык. У меня были толмачи, разведка, следопыты и умельцы на все случаи войны в пустыне, а также профессиональные военные авантюристы со всех концов Империи. Я всегда считал, что наемник лучше рекрута, он знает, за что воюет за деньги, и знает, что ему без всяких уставов пустят пулю в лоб, если спортачит. Реквизиции на КВЖД позволили мне оснастить дивизию технически ¬– у меня были легковые и грузовые автомобили, горючее, американское автоматическое оружие, артиллерия и пять аэропланов. Я полагаю, что будущее за такими мобильными подразделениями, которых тогда не было ни в одной армии мира. Я не мог оторваться от тылов, поскольку все свое возил с собой, так мог бы воевать Чингиз-хан в двадцатом веке. Моим обозом заведовал и очень хорошо заведовал Владимир Константинович Рерих, брат известного философа, у меня писарем в штабе служил университетский профессор Оссендовский, а «кровавый палач» Сипайло был приват-доцентом и талантливым литератором, среди моих пилотов были Новиков и фон Зальц – асы германской войны. И такую армию какой-то Вержбицкий выкинул на помойку?! Чем он отличился в антибольшевистской борьбе? Он влипнет в историю лишь как Пилат, рядом с моим именем. Все белые генералы сделали для Белой армии меньше, чем ничтожнейший присяжный поверенный товарищ Троцкий, не умеющий штыка от пальца отличить, сделал для Красной – он ее создал. Он не пользовался никакими уставами, потому что не знал их – зато знал, как пользоваться человеческим мясом. Он разогнал солдатские советы, мобилизовал мужиков, и сотнями тысяч погнал их на пулеметы, не оставляя в тылу ни единой капли белой крови. Казачество, с детьми, стариками, собаками, кошками – к ногтю. Всех, у кого руки дрожат от убийств, к ногтю. Хлеб отобрать или сжечь. По-библейски, чтобы трава не росла. Троцкий трус и не ходил в атаку, зато хорошо знал силу страха. Белые не знали страха, и их в панике затоптало кровавое мужичье. Идти по головам, имея в виду лишь огненную звезду на горизонте – сим победиши. Какая разница, какого она цвета? Все империи делались так – на мясе, и не надо рассказывать сказки о гуманизме. Самая кровавая религия – христианство, по колено в пролитой им крови стоят и Америка, и Европа. Но древние империи были честнее, они держали рабов в повиновении при помощи меча, а не отравляя их сказками «христовой любви». Христианство выпестовало целую нацию рабов, и не одну, поэтому Троцкий так легко с ними управился, затоптав в грязь их ногами и само христианство. Меня поносят за то, что я честен, а не за то, что кровав. Над убийствами всегда должна стоять какая-то идейка – тогда они становятся приемлемы. «Белое Дело», «Красное Дело», «Христово Дело», «Демократия» – оправдывают любые зверства против народа, который всегда черен. Но когда правитель убивает, как лев, чтобы оставшимся в живых стало просто лучше жить – его называют палачом. В Алтене я расстрелял попа за то, что не давал мне хлеба, украденного им у «обращенных» туземцев – за это меня называли Каином. Меня обвиняют в жестокостях против красных, не понимая, что мы боремся не с политической организацией, а с сектой разрушителей, отличной от Церкви лишь тем, что моложе. И та и другая убивает душу народа – русского, китайского или монгольского.
Я не сразу решился на прорыв в Монголию. Некоторое время я метался вдоль границы, нанося мелкие поражения красным, захватывая и оставляя ненужные мне населенные пункты: Карсун, Мангут, Кыру…
В наивной надежде я ожидал, что Семенов призовет меня. Но этого не случилось. А враг смыкал окружение, подтягивая силы, превосходящие мои минимум в пять раз. Последним рывком петли на моей шее стал отряд отчаянного анархиста Нестора Каландарашвили, которого потом и расстреляли его красные друзья. Не оставалось выхода, следовало рвать удавку, помощи ждать не приходилось. Я собрал все силы в кулак и одной колонной ударил к югу, у самой границы кинулись в шашки, я видел Нестора, лучше б ему было погибнуть от моей руки в том последнем бою, а не в большевистском подвале. Или мне? Какая разница, я встречу его на дороге в небо, он был такой же черный под своим черным знаменем, как я, как черные смертники Каппеля, заблудившееся на своих земных путях. Я вошел в Халху, я, эстляндский барон, русский солдат и принц дома Цинь – объявил войну Срединной Империи, триста лет правившей в монгольских степях.
Глава 14
«Китайская солдатня являлась людскими подонками, отбросами, способными на всякое насилие, для которой честь, совесть, жалость были только пустые звуки, и от этой солдатни, если она почувствует в себе силу или при каком-либо эксцессе, нельзя было ждать чего-либо путного, хорошего, ибо громадное большинство солдат вербуется из людей или бездомных, или лентяев, или тех, которые у себя дома уже не находили ни дела, ни места и стояли на плохой дороге, зачисляясь в разряд отпетых людей, обреченных на хунхузничество». Так отзывался о китайцах Дмитрий Петрович Паршин, местный резидент и мой знакомец еще по первому визиту в Ургу. Накануне моего похода китайцы ввели войска в столицу и лишили власти Богдо-Гэгена. При этом, за много лет китайской администрации должниками оказались все – и араты, и аристократы. Степные князья, ни черта не понимая в банковской системе, брали кредиты в Ургинском отделении дайцзинского банка под чудовищные проценты, и влезли в долги на двести лет вперед, вместе со своими и чужими детьми, внуками, правнуками. Но китайцы хотели сразу. С одного только Кобдского округа они требовали 55 тысяч верблюдов, 75 тысяч лошадей, 400 тысяч голов крупного рогатого скота и 500 тысяч баранов, что было равносильно голодной смерти всего населения. Это был геноцид, русский консул выступил против, но кто его слушал, когда уже не было Российской империи? Этот интеллигентный русский человек с трясущейся бородкой и двумя стариками-казаками попер против всего китайского гарнизона – это было мужество, достойное великого багатура. Но кто его оценил и по сей день? Стариков с хохотом избили, один казак помер. Когда я взял Ургу, то разыскал тех китайских героев и лично разрубил их на куски – вот это помнят, и по сей день называют меня зверем. Хитрые китаезы, у которых мозги устроены подобно китайской шкатулке с винтом, прекрасно понимали, что такого количества скота в округе не было и во времена Чингиз-хана, а значит племена будут грабить соседей, чтобы выжить, начнется усобная война, которая не позволит сбросить китайское иго. История ходит по кругу, и нет в этом мире правых – именно так и поступали на Руси сами монголы. В сентябре 1920-го года китайские купцы и русская колония были вынуждены скинуться и уплатить китайскому гарнизону дань в 16 тысяч рублей золотом и 800 баранов, чтобы выкупить Ургу от тотального погрома. Я искупил всю Монголию – своей кровью – и не получил ничего, кроме проклятий и предательства. Никто ничего не понимал. Один из болтавшихся русских, даже фамилия которого, Волков, была абсолютно мне не известна, впоследствии оказался настолько знаком со мной, чтобы торговать своими «воспоминаниями очевидца», плюнув в меня и моих верных со страниц эмигрантской прессы такими словами: «За Унгерном идут или уголовные преступники типа Сипайло, Бурдуковского, Хоботова, которым ни при одной власти нельзя ждать пощады, или опустившиеся наркоманы типа полковника Лихачева, которых пугает, с одной стороны, кровная расправа при неудачной попытке к бегству, с другой – сотни верст степи, сорокаградусный мороз с риском не встретить ни одной юрты, ибо кочевники забираются зимой в такие пади, куда и ворон костей не заносит…» А мой земляк из Ревеля и американский журналист Альфред Хейдок написал в газете, которую мне переслали из Харбина: «За Унгерном шли авантюристы в душе, люди, потерявшие представление о границах государств, не желавшие знать пределов. Они шли, пожирая пространства Азии, впитывая в себя ветры Гоби, Памира и Такла-Макана, несущие великое беззаконие и дерзновенную отвагу древних завоевателей…»
На все есть, по меньшей мере, две точки зрения, правый и левый меняются местами, кружась в водовороте истории, пока их не вынесет за пределы грустной истории их жизни – на черный берег, объединяющий все противоположности.
Еще весной 1920 года влиятельный монгольский князь Лувсан-Цэрен обратился к атаману Семенову с просьбой о помощи против китайцев. Семенов ответил «да» и обманул. Полагаю, Гриша вовремя вспомнил о своих личных сбережениях в банках Харбина, доступность которых всецело зависела от воли генерал-губернатора Чжан Цзолиня. У меня же не было ничего личного, кроме личного оружия и солдатского слова. Поэтому когда, встретив меня в верховьях Онона, Лувсан-Цэрен обратился с такой просьбой ко мне, мое «да» было верным, и мы обсудили совместную стратегию. Да, мои методы ведения войны были нетрадиционными и мне сопутствовала удача, но поход на Ургу отнюдь не был кавалерийским наскоком, как о том болтали люди, ничего не понимающие в военном деле, импровизация удается тогда, когда хорошо подготовлена. Я еще раз отдаю должное Семенову, это он разработал основной план захвата Халхи, при всем своем позерстве, Гриша был весьма неординарным военачальником. И вообще, полагаю, что если бы его не сбила с толку шестнадцатилетняя ссыкуха Машка Терсицкая, влюбленная в походного атамана Дутова, он бы уделял больше внимания мне, а не этому неудачнику, застрявшему в калгарском Суйдуне.
Лувсан-Цэрен предложил мне стать «родственником Цаган-Хагана, то есть, Русского Царя, и с верными людьми разослать эту вдохновляющую весть по всем монгольским кочевьям. Почему нет? Я уже был родственником китайского императора и мог выстрелить в китайцев этой гремучей смесью из правды и лжи, применив против них их же искусство войны. Истинное или ложное? Как и в жизни, правда и ложь мешаются на войне, а победитель всегда прав. И что есть истина? Если достаточное количество людей верит в ложь – она становится правдой. Христос Воскрес! Почему одному из родственников Цаган-Хагана было не воскреснуть в Халхе – самом удобном месте для чудесных перевоплощений? Я умываю руки от обвинений в самозванстве, предъявленных мне белыми идеологами, импотентными и в целях, и в средствах. Кто бы еще позвал меня, если не я сам? Только тот, кто способен сказать «Я Сам» – и сделать это, способен на великие дела. Говорят, что великая история повторяется в виде фарса. Но иногда она начинается, как фарс, как рождественский вертеп. Я сам вышел на сцену Халхи и доиграл свою роль всерьез – стал истиной, историческим фактом. Я оживил маску собственным «Я» и стал больше, чем императором – Живым Богом всех монголов – и умру, преданный иудами на крестные муки. Ом.

Глава 15
Смерть для буддиста значит мало. Дух переселяется в нового человека. Азия недоверчива, коварна, жестока. Азию невозможно убедить, как Европу – при помощи газет, бумажные тигры здесь предмет смеха. Здесь нет места для веры, убившей Европу. Настоящий тигр должен рвать мясо и пить кровь. Азия презирает веру, надежду, любовь как опасные признаки слабоумия. Поэтому на нее невозможно надеть хомут христианства. Здесь никогда не мог бы родиться Христос – без всяких доказательств. Азия знает только очевидности, неподкрепленные верой. Если человек ведет себя как Будда – он Будда. А Будда – человек и не может вести себя иначе. В Азии все просто. Очень жестоко, но честно. Если ты тигр – пей кровь. Если ты Будда – учи. Так, чтоб тебя мог понять нормальный человек. Не надо нас кормить хлебами и говорить байками. А если не можешь, так мы тебе отрежем голову для твоей же пользы, и пусть твой дух поучится в других мирах не брать на себя лишнего.
Я дал лишнего соглядатаям врага, построив своих всадников по двое вряд, издали казалось, что нас бесчисленное множество, и сделал боевые машины из одноосных монгольских колесниц, укрепив на них пулеметы. У меня было 20 ящиков английских карабинов, украденных у бесполезной Антанты, а каждый ствол стоил в Монголии как пара быков, и я с пользой раздавал их кочевникам, если они присоединялись к войску, но без патронов, чтобы не отставали. На берегах Керулена, в святом месте, где была первая ставка Чингиз-хана, я официально стал монголом, приняв соответствующий обряд в одном из местных дацанов. И это поставили мне в упрек ревнители чистоты «белой идеи», из идейных соображений бежавшие от красных в зеленый Константинополь, теряя свои белые балахоны. Я не белый, не черный, не желтый, цвет моей кожи – радуга, а душа моя черна от боли этой земли, я монгол, я немец, я русский солдат, я дух империи, не ограниченный записью в церковно-приходской книге – вот моя национальность.
Надо отметить, что советские газеты раструбили на весь мир, будто бы моя Азиатская дивизия уничтожена полностью при попытке прорыва через границу. В Пекине читали советские газеты и поверили этим байкам. А начальник Ургинского гарнизона верил своему пекинскому начальству. Разумеется, китайцы знали через полевую разведку, что по Халхе перемещается какое-то войско. Но был ли это Унгерн или какой-то из аватаров Чингиз-хана, которые время от времени появлялись в степи, а то и аватар самого Унгерна – они доподлинно знать не могли. Полагаю, что никто доподлинно не будет знать и через сто лет, кого же казнили в Верхнеудинске – Унгерна, самозванца, или просто рыжего бродягу в монгольском халате? Документам большевиков можно верить не больше, чем их газетам.
Когда я внезапно появился под стенами Урги и представился – ультимативно, это произвело шок. Попробуй не поверь, когда очевидность смотрит на тебя через жерло пушек. Взятие Урги напоминало охоту льва. Антилопа видит льва, но идет к водопою, деваться-то ей некуда. Лев как бы и не видит антилопу, он смотрит в сторону. Потом делает бросок – и промахивается. Антилопа будет возвращаться, ведомая необходимостью, лев будет атаковать, пока не убьет. Источник власти в Халхе находился в Урге, от него нельзя было уйти. И мы танцевали в луче смерти, обмениваясь китайскими церемониями и выстрелами, чтобы изжить врага во тьму. Искусство войны подобно живописи кровью. Как импрессионисты, жившие в одном районе Парижа, мы пытались ухватить мир, чтобы остаться в нем, и пробовали приемы экспрессии ненависти лезвиями своих шашек в поисках совершенства – смерти или победы.
Столица Халхи начиналась как военный лагерь, и в старину монголы называли ее просто «Орго», что значит «ставка», отсюда русское слова Урга. Позже туземцы стали именовать ее Их-Хурэ «большой монастырь», а китайцы не произносившие «р», редуцировали до И Хуль, и только в 1911-м году город получил официальное название Нийслэл-Хурэ, то есть, «Столица-Монастырь», но ни русские, ни китайцы этого не заметили. Ветер истории унесет пыль новых переименований, но город имеет душу, и на древних стенах проступит его подлинное имя. Я сделал его столицей суверенного государства, чего удобно не заметили ни русские, ни китайцы, ни монголы – красные, белые, желтые. Я, посвященный в таинства буддистский священник Унгерн фон Штернберг, очистил Столицу-Монастырь от трехсотлетнего китайского духа и дал ей свое, тайное имя.
Монгольскую часть города не было нужды брать, она меня ждала, как жениха невеста. Штурму подлежал так называемый Китайский Маймачен – крепость, за периметром которой располагалась резиденция пекинского наместника Халхи, банки, конторы, склады торговых фирм и китайский гарнизон. Там были боеприпасы, фураж, продовольствие, теплая одежда. И деньги.
Перед атакой я ночью поехал в Маймачен на разведку. Как? Да вот так, сел на белую кобылу, подаренную Семеновым, и поехал. Объезжая периметр снаружи, наткнулся на огромную дыру в стене и въехал в ее, не слезая с лошади. Внутри было пусто. Путь мне освещал лишь свет звезд да редкие смоляные факелы. Полночи я петлял в лабиринте узких улиц, ловя себя на мысли, что не у кого спросить дорогу, пока не пришел к выводу, что взять эту крепость кавалерийской атакой невозможно. Маймачен защищал сам Маймачен. Произведение китайского ума, город был устроен, как ловушка для монгольской конницы, он напоминал доску для игры в маджонг, где глухие стены домов, осмотрительно построенные из обожженного кирпича, образовывали лабиринт с множеством тупиков и ложных проходов. Для атакующего здесь была подготовлена игра в одни ворота, а игрок на своем поле мог направить атаку в любое русло, расчленить ее и уничтожить конников, как крыс, с верхних этажей зданий. Мне стало понятно, почему китайцы так беспечны, солдаты спали или пьянствовали в казармах, но даже по количеству светящихся окон в караульных помещениях было очевидно, что их там огромное множество. Чтобы взять этот китайский муравейник, следовало точно знать, где находится тот, кто им управляет. Но китайские генералы находились черт знает где. Никто не знал, где спит хитрый «маленький Сюй», командир гарнизона. Монголы рассказывали, что штаб расположен в красном «кирпичном доме», но здесь все дома были из красного кирпича, китайцы спрятали лист в лесу. От солдата, которого я разбудил нагайкой, желая выехать из крепости через ворота, я узнал, что общая численность гарнизона составляет 14 тысяч штыков. Но даже если их было десять, это впятеро превосходило количество верных людей.
Следовало хитрить. И на утро я начал хитрую осаду хитрого Маймачена, которую мои недоброжелатели впоследствии вменили мне как верх некомпетентности. Черт с ними. Это я взял Халху, а не они. Ом.

Глава 16
Наступивший день я хлопотал, как рабочий сцены, затаскивая декорации на вершины пригородных сопок и обустраивая театр военных действий для «маленького Сюя», наблюдавшего за нами из партера своего Маймачена. Признаю, это был плагиат, первую драму такого рода разыграл Одиссей под стенами Трои. Но на плагиате построено все военное, как и любое другое искусство. Философия Войны есть моральная геометрия, основанная на не тобой открытых принципах, и в этом смысле определяет наше ощущение гармонии с наблюдающей Вселенной. Высокая эквилибристика военного дела как жанра лжи, состоит не в том, чтобы упираться в землю своими ногами, а в том, чтобы не свалиться с плеч предшественников. Выше других воспарить на крыльях ветра, который вечно возвращается на круги своя, и не ударить носом в грязь – в этом талант артиста. Я давал представление, чтобы выманить китайцев из партера и посмотреть, каковы они на сцене. Целью постановки было узнать, достаточно ли у них кавалерии, чтобы преследовать меня в степи, дать им отравленную сладость легкой победы и позволить захватить пару-тройку хорошо подготовленных статистов. Ловушка удалась. Перед рассветом следующего дня крысы вышли из лабиринта и всей своей многотысячной толпой кинулись на высотки – я наблюдал за ними из ложи, удобно расположившись с биноклем на сопке в версте от театра их скоморошьих действий. Они легко смяли мою немногочисленную команду, захватили пленных, три пушки с вынутыми замками, пустой обоз и, разогнав обслугу, с триумфом возвратились в свой крысятник. О численности моей дивизии они не получили никакого представления, поскольку основные силы были укрыты вдали от их глаз, а от моих глаз не укрылось, что у них почти нет кавалерии, а та, что есть, едва держится в седлах. В чистом поле им было со мной не тягаться, зато был гигантский перевес в живой силе, их часовой не соврал, в отличие от моих статистов.
Я увел своих на четырехдневный отдых в Мандал – русскую колонию, рассчитывая на добрый прием. Но просчитался. Никому нельзя доверять и менее всех – русскому мужику. Это быдло расселось на чужих землях, ковыряя плугом священные пастбища, да еще и называя местное население «зверьми». К моему многонациональному воинству они отнеслись недоброжелательно. Выпорол всех. Но никого не убил, как о том болтали мои враги, зато со второго по пятое ноября провел три атаки на китайскую оборону, нащупывая слабые точки. Однако под Ургой уже не было провианта и надвигались морозы. А монгольская зима, это не русский морозец с водочкой, от которых розовеют щеки гимназисток. У монгольского Деда Мороза лицо кочевника – хищное, узкоглазое, он в ожерелье из отрезанных носов и ушей, налетает как ветер, сжигая легкие, и собирает дань отгрызенными конечностями. Здесь все не так, и водка зимой убивает, а летом спасает от лютой жары и холеры. Местный Дед Мороз это Бог Войны, его невозможно победить, но можно защититься, и я укрылся от него за стенами буддийских монастырей, на доброжелательных ко мне берегах Керулена.
Ламы ненавидели китайцев. Китайская культура, с ее зацикленностью на благополучии, здоровье и долголетии, в корне антагонистична ламаизму, который смотрит на мир, как на самое худшее из всех возможных состояний сознания. Китаец вкушает женьшень, у него даже есть специальные «загробные» деньги, чтобы жить хорошо и после жизни. Ламаист жрет что попало или вообще ничего. Он танцует, топча этот мир как собственную голову, чтобы выбить из нее дурь неведения своими грязными пятками. Признать за чем-либо неотъемлемое существование – значит отъять его у Будды, танцующего в душе танцора, поэтому для самого святого ламы нет ничего святого, он способен на все, поскольку это ничего не значит. Изначальный, чистый буддизм – это самое грязное мировоззрение, не имеющее ничего общего со сладкими соплями о буддизме, которые размазывает по лицу Европа, или с пузатыми китайскими божками. Разумеется, я был свят во всяком монгольском монастыре.
А на моей святости был построен план освобождения И Хурэ от святотатцев. Надо отметить, что республиканские китайцы-гамины были очень далеки от всяческого мировоззрения вообще, и настолько недалёки, что силой заставили Богдо-Гэгена поклониться портрету своего президента, установленного в Майдарисум, главном храме столицы, весть о чем мгновенно облетела всю Монголию. А Живой Будда, надо отметить, был очень далек от того, чтобы подставлять кому попало свои красные от французкого коньяку щеки, и, подозреваю, близок к некоторым госструктурам Российской Империи. Будучи русским бурятом, получившим образование в Петербурге, я был знаком с ним лично и могу засвидетельствовать, что он сам мог дать в морду не хуже любого драгуна. Очевидно, что генерал-лейтенант русской службы и святой лама Унгерн фон Штернберг был предпочтительнее в богдыханском дворце Шаро-Ордо, нежели какой-то китайский Сюй, позволяющий себе лишнего, и очевидным претендентом на то, чтобы свернуть китайскому Сюю голову.
Китайцы сидели, запершись в своем Маймачене, а в контрразведке у них не было таких спецов, как Сипайло, что давало возможность регулярно засылать на ургинский базар Захадир гадателей-изрухайчи и бродячих проповедников моего скорого пришествия. Я организовал жалобу в Пекин на китайского наместника и отправил верного человека, бурятского казака Джамбалона, к ламам-богословам столичного монастыря Гандан-Тегчилин с просьбой передать Живому Будде мое письмо следующего содержания:
« Я, барон Унгерн фон Штернберг, родственник русского царя, ставлю целью, исходя из традиционной дружбы России и Монголии, оказать помощь Богдо-Хану в освобождении Монголии от китайского ига и восстановлении прежней власти. Прошу согласия на вступление моих войск в Ургу».
Я специально позаботился, чтобы содержание письма стало известно широко буддийской общественности еще до вручения его адресату. Гандан-Тегчинлин значит «Большая колесница совершенной радости» и я испытал совершенную радость, когда она доставила мне ответ Живого Будды: «Небо одобряет ваши помыслы». Я сразу ознакомил своих монгольских союзников с велением Неба. Против Неба не попрешь. Теперь вся китайская рать выглядела горсткой сайгаков, мечущихся посреди бескрайней монгольской степи. А у монгольской степи появился легитимный военный вождь, одобренный Богдо-Ханом. Колесо кармы совершило оборот: безродный авантюрист Унгерн и пекинский наместник Халхи поменялись местами. Теперь все мои действия приобретали государственный характер, а наместник превращался просто в беззаконного хунхуза. Я чувствовал, как в моей груди закипают злость и радость. Лев, живущий во мне, выпустил когти и оскалил зубы, он готовился к прыжку.

Глава 17
Азия, любовь моя. Любовь к жизни и смерти. Коварная, неверная, не верящая, невероятная. Зеленые глаза танцовщицы. Черви на лице гниющего заживо аскета. Мороз, от которого трескается железо. И жара, от которой трескается кожа, танец кобры на черной земле. Скованная льдами, пылающая. Кости. Пыль цивилизаций, превосходящих всякое воображение. Азия – колыбель, мать, наложница. Свирепая жертвенность, ряды отрубленных голов на кольях. Я влюблен, я отравлен твоими ядами, я люблю, когда ты хлещешь меня семихвостной плеткой твоей жестокости. Ты научила меня воевать по-азиатски.
Мои кляузы немало поспособствовали тому, что генерал-наместника Сюй Шучжена отозвали в Пекин и на его место прислали генерал-дипломата Чен И, воевать не умевшего, но служившего некогда при императорском дворе Циней – моих дальних родственников. Радовало также, что перед отъездом, Сюй успел сделать очередную глупость – замучил в тюрьме Хатан-Батора Максаржана и Мангай-Батора Ламдинсурэна, двух героев антикитайского восстания 1912 года, не представлявших уже никакой опасности стариков. Этот дьявол убил также настоятеля монастыря Шадоблин и надругался над святынями, что популярности китайцам не прибавило. Собственно, бедолагу, имевшего несчастье сомневаться в моей святости, прикончил Сипайло, но в груди у ламы нашли китайский кинжал. Какие могут быть вопросы? Господин Чен И недаром был дипломатом, у него хватило ума оставить командование войсками генералу Го Сунлину, который трижды отбивал мои атаки и мог бы контратаковать, если бы не дилетантское вмешательство прошлого начальства. Генерал Го был неравнодушен к русскому обществу в Урге, не пропускал званых обедов и никогда не снимал белых перчаток за столом. Поговаривали, что он бывший разбойник, не умеет пользоваться ножом и вилкой, но отлично владеет кортиком. Этот странный китаец говорил по-русски и был похож на меня – рыжий и мосластый. Мне рассказывали, что по этому сходству меня и не пристрелили из-за угла во время ночного визита в Маймачен. А в долину Черулена Терельджин-Гол, где я расположил свою ставку, стекались воины со всей Монголии, пастухи-араты, ограбленные китайцами, нищие монахи, беженцы от красного террора из южной Сибири и потрепанные в боях Семеновские соколы. Мое появление в Халхе дало китайцам основание предпринять этнические чистки в северных аймаках, населенных русскими, которые защищались, как могли. Оттуда пришел целый партизанский отряд во главе с бывшим колчаковским офицером Дмитрием Алешиным. Чудом прорвались через красные кордоны мои старые знакомцы – войсковой старшина Архипов и доктор Клибенгерг, вполне обказачившийся с тех пор, как в Чите выиграл у меня сто рублей в штосс, привели с собой 80 даурцев. Доктор стоил больше, чем сто друзей. Я потерял немало людей тяжелоранеными после первых атак на Ургу. И тогда отправил их через границу в акшинский госпиталь. Выхода не было, как и медчасти. Но я полагал, что Акша еще в нейтральной зоне между семеновцами и Дальне-Восточной республикой, а раненых в любом случае не тронут. Между ними и красными было много жестокостей, но такого не водилось. Раненого могли добить на поле боя, чтобы не возиться с ним, но не в санитарном обозе, в конце концов, и красные и белые в большинстве своем были казаками. Во главе обоза я поставил некоего Чернова, выпускника Владивостокской консульской школы, совершенно никчемного в бою, но все-таки офицера. Когда этот джентльмен в сотне верст от границы узнал, что над Акшой уже развивается красный флаг, он взял да и отравил раненых цианистым калием, а сам налегке сбежал в Харбин. Таких вещей прощать нельзя. На войне можно все, но есть закон войны, без которого армия не пойдет в бой – спасать своих раненых любой ценой. Я отправил в Харбин команду Сипайло и гада привезли в мешке. Я живьем сжег его на костре на глазах у всей дивизии. Мне нет дела до того, что белые сопливцы назвали меня извергом, но монголы стали называть Махагалой – Гневным Защитником Справедливости.
Хитрый, как степная лиса, Ван Токтогун, патриарх антикитайской борьбы, послал своего племянника Майданжана с отрядом в триста цэриков. Из Лхасы пришло известие о том, что Далай-Лама Тринадцатый объявил меня Защитником Веры. Он прислал мне 70 собственных гвардейцев-телохранителей, специально и страшно обученных людей. Наследник Пу И церемониальным письмом благословил «драгоценного родственника» на борьбу с республиканцами, назвав «опорой трона Цинь», и одарил золотой саблей. Ламы-богословы пришли к выводу, что во мне воплотился Бог Войны и объявили об этом народу. По степи ширились апокалиптические слухи, вспомнили древнее пророчество о том, что после великой междоусобицы в год Белой Курицы явится Белый Батор, чтобы освободить монголов и восстановить правление Хагана.
Я так и сделал. Пророчество исполнилось. Разве нет?
Я не раздавал обещаний, о моем явлении не написано в книжках, переписанных из других книжек, в которых кто-то кому-то что-то когда-то сказал. Обо мне свидетельствует народ, избранный мной. Год Белой Курицы, 1921-й, наступал через месяц.

Глава 18
Кто-то мог бы подумать, что мое разношерстное, многонациональное войско было вольницей. Оно не было вольницей – оно было ордой с железной дисциплиной. Мародерство я пресекал смертью. Алкоголь запретил напрочь. Я сам пьянствовал и познал на собственной шкуре, как это разлагает тело и душу. Я вырос в окружении, где пить было не принято. Но я всю жизнь вырывался из окружения и, кружа, превосходил следующее по спирали. Восприняв дурную весть о том, что пить – это мужественно, я использовал ее и выбросил за ненадобностью. Но человеку на войне нельзя оставлять выбора, иметь выбор это очень мучительно, поэтому, когда двое офицеров нарушили мой запрет, я просто утопил их в святом Керулене – чтобы не пришлось топить всю дивизию, тогда все офицеры «полка им. Анненского» нажрались вусмерть. Они назвали это «поминки по алкоголю», вытащили из воды утопленников и распевали над ними, как литургию, похабные песни про меня. Они плясали голыми под луной, выли и размахивали шашками. Туземцы застыли в ужасе, они решили, что в русских вселились демоны. Они были правы. Надо сказать, что «Анненский полк» назывался казачьим условно. А тотемом их был волк – совсем не условно. На самом деле, там собрались самые сумасшедшие головорезы в погонах всех родов войск со всей России. Они считали, что уже в аду – и были правы. Они не боялись ни воды, ни огня, ни веревки. Пугать их смертью было бессмысленно. Но я их сломал. Я поднял их перед рассветом, когда они уже выдохлись, и заставил бежать. Бежать – это совсем не то, что стоять перед расстрельной командой, ухмыляясь. Табуты разоружили их, спящих, и погнали нагайками через степь. Когда сердце выскакивает из груди и легкие разрываются – попробуй поухмыляйся. И застрелиться нечем. Некоторые плакали от злости, а когда падали – их били, как собак. Когда тебя бьют, как собаку, ты либо становишься собакой, либо превращаешься в волка, если не забьют насмерть. Я дал им возможность сохранить лицо – потребовал слова. Когда нет выхода – надо давать слово. Это лучше, чем падать мордой в грязь. А если мордой в грязь упали все, то никто слова не нарушит. Разумеется, потом эти волки ненавидели меня люто. Ну и что? В спину мне выстрелили не они, их-то всех выбили в двух походах на Совдепы, в спину мне выстрелили лучшие друзья.
Уже на Калганском тракте, ведущем в Ургу, я встретился с первой китайской хитростью. Монголы привели ко мне русского, который назвался хорунжим Горчиновым. Горчинов пал на колени и достал из карманов пригоршню серебряных китайский монет и ампулу с цианидом. Он сказал, что это дал ему Чен И, чтобы меня отравить. Мог бы и не говорить, мог бы назваться просто беженцем. Видимо, он был честным чиновником. Но войско должно было знать, как я поступаю с ядовитыми змеями – и я отрубил ему голову. Или откусил одну из своих? Ампула потом долго болталась у меня в кармане, пока ее не вытряхнул денщик.
Азия научила меня воевать, я вполз за пазуху к Чен И, как степная гадюка. Китайцы численно превосходили меня в 15 раз. Но они сидели запертыми в своем Маймачене, а рядом дышала ненавистью монгольская Урга. Между нами, запертый в своем Зеленом дворце на берегу реки Толы, сидел Живой Будда – ни ваш, ни наш. Китайцы владели телом Будды, я же владел его сердцем, и все, что оставалось сделать, это совершить законный акт воссоединения.
Я начал с того, что расположил свою ставку на горе Богдо-ула, господствовавшей над обеими частями города. Гора была связана с именем Чингиз-хана, и на обратной ее стороне находился монастырь Маньчжушри-хэйд, святилище Будды Будущего. Теперь, стреляя в меня, китайцы стреляли одновременно в будущее и прошлое монголов, отсюда, с вершины времен, я развернул крылья террора против гаминов – правое и левое, Савинков с Троцким могли бы поучиться. Запугать – значит, победить, как говаривал Суворов. Китайцы почему-то смертельно боялись башкирских мусульман, хотя это были самые доброжелательные, чистоплотные и богобоязненные люди из всех, которых я знал. А в моей орде было немало оренбургских казаков-башкир, и я наводнил город кошмарными слухами об этих варварах, пожиравших китайских детей прямо во чреве матери. На вышедших сухими из воды, но жестоко страдавших от сухости «аннинцев» я наложил епитимью в виде размножения от руки подметных писем – как на самых грамотных. Шаблон со своим изображением в моей гневной форме Бога Войны с соответствующим текстом я изготовил сам, но они дополнили рисунок собственным воспаленным воображением, и получилось вполне в стиле буддийского арт-нуар. На последних каплях драгоценного горючего я поднял в воздух ревущие аэропланы с драконами на крыльях и разбросал эти листовки над городом. Недопитые «анненцы» отлично знали, куда в Монголии идет бумага, и потешались, говоря, что я пытаюсь вселить в насельников ужас через зад. Но Азия научила меня всем способам, я достаточно часто пробивал стену лбом, чтобы не кидаться с открытым забралом на ворота Маймачена.
Что, я выгляжу как Хлестаков в монгольском халате? Но я всегда мог подкрепить делом свои претензии на божественность, когда возникала такая необходимость. Средь бела дня и на глазах всего войска я въехал в Маймачен на своей белой кобыле. Проехал по главной дороге на Половинку, городской квартал, где проживал Чен И, спешился, сбросил поводья часовому. Выкурил папиросу возле дома наместника, подтянул подпругу и спокойно уехал. Я сделал это. Это видели китайские солдаты, это видели заключенные тюрьмы, мимо которой я проезжал, но никто не понял, как это могло произойти. Произошло ли это? Спросите у часовых, которых наместник расстрелял по всему пути моего следования. Подарить Богдо-Хану свободу мне помог худой человек Тубанов. Тубанов был ургинский хулиган, игрок, пропойца и сородич моего сотника Джамбалона. Много раз я убеждался в том, как русское влияние облагораживает туземца. Бурят Джамбалон был вполне интеллигентным человеком, с ним не стыдно было пойти в офицерское собрание хотя бы даже и в Петербурге. Тубанов же был просто степным волком. Быть волком – это хорошо. Но мало для человека. Может быть, поэтому животные – самые верные помощники людей? Хулиган Тубанов только что вылез из долговой ямы, куда его засадили китайцы, и все еще сильно вонял ею. Долговая яма в китайской тюрьме – это яма в буквальном смысле, в которой человек находится по щиколотку в собственных экскрементах. Чем дольше сидит, тем выше уровень. Добрый молодец был настолько в долгах, как в шелках, что у него не нашлось даже запасного халата, чтобы переодеться, и хотя его мама была лучшей портнихой в Урге, сынок, видимо, уже вытянул у старухи последний грош. Мы с Джамбалоном вынули его из дерьма, на время выкупив у стражников, у китайцев можно было купить и крепость, если бы у меня были такие деньги. Теперь Тубан-Батор, воняя, стоял перед дилеммой – вернуться в яму или вышвырнуть китайцев из Урги, вместе с их законом, мать его! Собственно, это был тот выбор, перед каким стояли все урки, которых красные называли пролетариатом. И Тубан-уркан слился с мировым пролетариатом в своем выборе, наверно, это был единственный случай в его жизни, когда он сделал ставку и не проиграл. Ставкой на столе ургинской рулетки была его голова – по самую шею, до которой доходила отметка долговой ямы. Но Тубан Тубанов был беспредельно храб. Это была не та храбрость, которую в избытке имели анненцы – храбрость живых мертвецов. Это была храбрость живого хищника, не знающего смерти, пока жив. По натуре он был настоящий степной зверь – сильный, кровожадный и очень хитрый. По-моему, он даже радовался, что представился случай повоевать и поубивать. Что ж, на войне – как на войне, я дал ему мешок серебра на вербовку боевиков и карт-бланш на злодейства. Я давно уже знал, что никто не способен обрести избавление без жертвы – хотя бы и самого себя.
Я украл у китайцев живого Будду так. Мои люди Тубанова – буряты, ночью укрылись в священном горном лесу на горе Богдо-ула. Вторая часть группы – табуты, переодевшись ламами, но имея под монашеским одеянием короткие кавалерийские карабины и холодное оружие, с молитвами приблизились к священным воротам зеленого дворца Богдо-Гэгена. Китайская охрана впустила их во дворец, а как же? Святой правитель Джебцзун-дамба-хутухта и его супруга, драгоценная Дондогулам, были предупреждены и ждали в окружении вооруженных фанатиков – монахов, готовых отдать за них душу.
По сигналу Тубана-волка, табуты кинулись на китайцев и кончили их ножами без единого выстрела. В это время буряты спустились с горы Богдо-ула и образовали на склоне и в заснеженной степи цепочку парами до самых ворот Зеленого дворца. Нога Живого Будды и святой Дондогулам не должна была коснуться земли. И не коснулась, их передали по живой цепи прямо в мои дрожащие от религиозного экстаза руки. Надо сказать, Будда был тяжел, да и драгоценная Дондогулам весила пудов шесть. Все это произошло в морозный ветреный день 31 января 1920 года. Теперь, с такими козырями на руках можно было брать Ургу.

Глава 19
Для европейского политика или генерала вся ситуация была смехотворной. Выкраденный мною Богдо Гэген находился не на луне, он сидел за стенами монастыря Маньжушри-хэйд в окружении десятка медитирующих монахов и в трех верстах от своего прежнего места пребывания. Но одно дело было держать Будду под охраной в его собственном Зеленом дворце, а совсем другое дело – изъять его из монастыря, куда он удалился по собственному велению. В Азии всегда так – близок локоть, да не укусишь, китайцы проиграли. О, как мне близка и любима эта игра на азиатской доске! Азия – это совершенство. Она уже была совершенной, когда Европа только вынырнула из глубин первичного океана. Азия – это топь совершенства, в ней утонет всякий, кто дерзнет зайти слишком далеко.
Стоит подчеркнуть, что взятие Урги было не просто взятием какого-то населенного пункта – это явилось эпохальным событием для всего буддистского мира. Я ли это сделал или Бог Войны? Не знаю. Слухи бывают последовательными чаще, чем факты, а факты склонны придерживаться слухов, опирающихся на вымыслы. Я знаю только, что легенда об этом событии стала складываться еще до того, как оно произошло.
Трамплином для атаки послужила полная безысходность. Мы уже выжрали вокруг Урги все, что можно было, как крысы. Мясо было, но если есть одно только мясо, человек страдает не меньше, чем если бы он вообще ничего не ел. Простая вещь – соль. Но без соли – распухают ноги, слезятся глаза, выпадает прямая кишка. А у нас уже не было ни муки, ни соли. Только баранина, от которой люди блевали. И мороз, обгрызающий пальцы. Многие ходили в «печных сапогах»: ногу плотно обтягивали теплой, только что снятой овечьей шкурой, которую быстро сшивали под вид сапога, застывая, такая шкура сидела мертво и не снималась вообще, если не срезать. При этом мои люди умудрились сохранить лошадей, кормили их с руки, как младенцев, драгоценными ячменными зернами. Я убежден, что они попадут в рай: люди и лошади. А если у бога не найдется места для лошадей – мы плюнем и уйдем к другому.
Китайцы пали духом, перегрызлись между собой, генерал Го Сунлин ушел из Урги. Я мог бы напасть на него. Но зачем? Пусть уходит голубоглазый генерал из Урги, из моей жизни, колесо его кармы покатилось в другую сторону. Боря Резухин и Джамбалон и Архипов подбивали меня на атаку, но я не согласился. Я понимал, что будет резня, в которой генерал Го не выживет. Возможно, он отпустил меня из Маймачена. А я отпустил его из обреченной Урги. Мы квиты.
Урга, китайская Урга, китайский образ жизни, китайское все – были обречены. И вместе с ними все, ходившие в китайских шапочках. Что поделаешь?
Накануне штурма я приказал развести на склонах священной Богдо-ула гигантские костры. Русские колонисты рассказывали потом, что это было сделано для устрашения китайцев. Однако китайцы не были настолько наивны. В отличие от русских, они понимали, что происходит. Я призывал Бога Войны. Я призывал всех мертвых, всех обиженных, всех замученных, всех издохших с голоду, всех несправедливо убитых. Я призывал их к отмщению. Монголы понимали это, русские – нет. Ночью никто не спал, в Азии не спят перед боем. Дух сильнее и важнее тела. Его надо обострять перед решающим сражением. Казаки раскачивались вокруг костров и пели песни, которых я никогда не слышал, монголы передавали по кругу пасту из конопли и сплевывали зеленую слюну на головы своих бурханов, в красных бликах огня плясали шаманы, били в бубны. Урга затихла, Урга прижалась к земле, как загнанный зверь – там не было видно огней, не кричали верблюды.
На рассвете 3-го февраля 1920-го года я начал атаку Маймачена с восточной стороны, от солнца, но кто атаковал? Это были две сотни башкир и тридцать казаков-забайкальцев, имеющих по десять патронов на каждого. И эти люди сумели прорваться к центру Маймачена через четырнадцатитысячный китайский гарнизон. Как они сумели это сделать? Я не знаю.
Тем временем, основные мои силы ворвались в крепость через западные ворота. Наместник Чень И бежал. Руководство взяли на себя несколько китайских офицеров среднего звена. Ох уж эти лейтенанты и капитаны! Они всегда бьются до последнего. Вот мы их и выбили до последнего. Китаезы дрались, как тигры, когда весь их гарнизон разбежался. Раненые, которых добивали прикладами, кусали моих казаков за ноги. Я сам видел это. Все попадут в рай. Мои люди сражались, как бешеные волки, терять им было нечего. Когда меня спросит Бог, кого представить к награде, я отвечу. Особо отличились полковники Лихачев и Хоботов, войсковые старшины Архипов и Танхаев, подполковник Вольфович, из жидов, кстати, а также бурятский казак Джамбалон, хулиган Тубанов и конечно же, Боря Резухин. Моя память, как кошка, где хочет, там и ляжет. Борю Резухина убили не враги, его застрелили в спину друзья. Тубанова, национального героя Монголии, расстреляли красные монголы. Полагаю, Тубан-волк так и не понял, за что его убивают. Храбрец Хоботов впоследствии оказался изменником, но судьба настигла его шашкой красного казака. Красные – это слепая зараза. За что они убили такого воина, как Каландарашвили?
Должен признать, что своими силами мне бы не взять Маймачена. Исход боя решили монгольские князья, которые ворвались в крепость во главе своих национальных армий, когда увидели, что я уже прорубил для них дорогу. Заявляю, что не давал приказа вырезать всех китайцев. Это сделали степные монголы. Феодалы напоили цэриков ханкой, смесью спирта с эфедрой. Эта дрянь смешалась с ненавистью, люди совершенно обезумели. Китайское население посекли саблями, как траву. А всех чиновников и купцов, которых сумели поймать, посадили на колья вокруг Зеленого дворца. У меня крепкие нервы и я азиат по натуре. Но я не мог этого вынести, несчастные вопили сутки, потом вторые сутки. Я послал казаков, чтобы их прикончить.
Вот так была взята Урга. Так это произошло на самом деле. Кровь, водка, дерьмо из пробитых анусов, замерзающие на морозе. Таков лик Бога Войны, которого я призывал и он пришел. Но разве не такова и сама жизнь, которая приходит и уходит, независимо от наших призывов? Не родиться – безусловно, лучшая из существующих идей. К несчастью, она не применима к человеку. Мы все приходим в этот мир одинаково – в крови и дерьме, большинство там и остается. Но если у человека вообще есть какой-то выбор, то это финал – то, как он уходит. Я выбрал свой финал сам – не в затхлой постели, страдая от равнодушия своих юных потомков, еще не родившихся на свет, в комнате, где предки на портретах подозрительно таращатся с того света. Я всегда был солдатом, и умру, как положено солдату – насильственной смертью, изрыгая хулу и брань на победителей.

Глава 20
На следующее утро после взятия Урги я проехал по городу. Повсюду валялись трупы. На виселицах болтались какие-то монголы, которых успел повесить Сипайло за мародерство. Правильно сделал. Но отовсюду тянуло дымком кизяка, на котором кипятили чай, и петух трудился над курицей, распластавшейся в грязи, блаженно закатив глаза, словно Мария, на которую снизошел Святой Дух, с той лишь разницей, что Марию оттоптал голубь, а не петух. Жизнь продолжалась. Она продолжалась, не глядя ни на каких Святых Духов и воняющие трупы, просто продолжалась и все. Чудовища, которые вчера занимались резней, сегодня спокойно сидели себе вокруг костерков и перетирали какие-то семейные дела. И солнце взошло, как оно всегда восходило, ничего не изменилось. О боги мои, боги, неужели вы не видите этих людей и всю нашу жизнь? А если вам все равно, то почему вы не скажете об этом прямо? Почему мы вынуждены сами становиться богами, пока вас нет? Это слишком тяжело.
Я был вынужден стать богом монголов, меня подталкивали к этому и народ, и духовенство, и сам Богдо Гэген. Я начал все это как игру, как военную хитрость, но маска приросла. Играя в Бога Войны, я стал Богом Войны, лютым, как мороз, и безжалостным, как огонь. Азия не признает никаких игр понарошку, а только смерти всерьез. В Азии все боги умирают, и Азия умеет восплакать по ним. Я не имел спасения от своей божественности. И не хотел его иметь.
В качестве трофеев я взял 15 орудий, свыше четырех тысяч единиц стрелкового оружия разных систем, гарнизонные склады боеприпасов, провианта и фуража. В плен удалось попасть двум сотням китайцев. Убитых не считали, да и как их было считать, когда они лежали порубленными, как жертвенное мясо.
Деньги считали, Казачихин и Сипайло насчитали в подвалах двух маймаченских банков – Китайского и Пограничного – на двести тысяч рублей китайской серебряной монеты, а также некоторое количество золота в слитках. Китайские ростовщики почему-то считали свои сребреники в мексиканских долларах, по их бумагам выходило на 400 тысяч. Поскольку золотые слитки нельзя было сразу обменять на все необходимое для армии или заплатить ими бойцам, то я вообще не интересовался, сколько их там было. Этим занимались интенданты и контрразведка, однако впоследствии китайцы и промышлявшие в Урге торгаши из российского Центросоюза выставили мне счет на 40 миллионов американских долларов – деньги, которых я в глаза не видел. Полагаю, они просто пересчитали свой худой скот, съеденный армией, на звонкую монету, чтобы переложить убыток от моих реквизиций, а заодно и долги монголов, и собственное воровство на банковскую систему. Война, как известно, все спишет.
Изгнание ненавистных гаминов из Святого града столичные ламы отметили весьма торжественно, при большом стечении народа, одетого по такому случаю в праздничные шелковые халаты, на многих из которых еще не просохла кровь ненавистных гаминов. Русская колония праздновала тоже – но осторожно.
Я хотел показать всему миру, что Урга есть столица независимой Халхи, цивилизованный город, и с этой целью издал ряд приказов:
– Уличным старостам и городским чиновникам очистить город от мусора.
– Немедленно отремонтировать городскую электростанцию. Дать свет во дворцы Богдо Гэгена и в штаб дивизии.
– Послать наших техников на телефонную станцию и запустить ее любой ценой.
– Возобновить работу Ургинских школ.
– Навести мосты через речки Толу и Орхон.
– Открыть для всех больницу с персоналом из дивизионных врачей.
– Возобновить работу типографии и издание газеты «Ургинские известия»
Живые похоронили своих и чужих мертвецов, жизнь продолжалась. А кровь? А что кровь.

Глава 21
Я сам провел вычисление и назначил счастливый день – 23 февраля – для ритуальной коронации Богдо-гэгена, которую не успели осуществить из-за вторжения китайцев. Богдо-хан даровал мне титул цин-нана, то есть великого князя, и намекнул, что готов духовно спонсировать мою канонизацию в качестве Бога Войны. Следует отметить, что есть сущностное отличие между европейским и азиатским пониманием божественности, но есть и некая аналогия в виде таинства евхаристии. Если христианин не верит, что хлеб и вино мистическим образом, но буквально пресуществляются в тело и кровь Христовы – он не христианин. Разумеется, никто в Монголии не полагал, что Джебцзун Дамба-Хутухта это Гаутама Будда, который персонально спустился с небес на грешную землю. Но если святое собрание лам назначает человека Буддой – он Будда на весь срок своей жизни. Меня обвиняют в том, что я примеряю роль ницшеанского сверхчеловека. Это ложь. Я видел сверхчеловека. Я испытал ужас. Это было как присутствие молнии. Я видел модель вселенной, изготовленную как бы из металлических шаров. Но эти шары вращались и проходили один сквозь другой. Мне рассказывали, что эта модель изготовлена еще до появления нынешнего человечества. Меня обвиняют в том, что я свихнулся на буддистской мистике. Опять ложь. Ламаизм привлек меня именно своей рациональностью. Нет никаких мистических стран в снегах Гималаев, в этом мире все изучено. Просто этот мир – не единственный. Люди признают, что есть другие планеты и рационально допускают, что там есть и разумные существа. Но стоит сказать «план», а не планета, и интеллигентный европеец начинает улыбаться. Почему слова имеют такую гигантскую власть над умами людей? Интеллигентный человек строит конструкции из слов, которые называет «научными понятиями», и они заменяют ему реальность. Как много можно увидеть, если просто смотреть на тень от камня! Вселенная проста. Она состоит из семи меньших Вселенных, которые вращаются, пересекаясь. Они состоят из разных веществ, как свет состоит не из того же вещества, что и вода. Десяток деталей такой машины, подобных Земле, могут находиться в одном месте одновременно. Это может увидеть каждый, если просто откроет глаза. Но люди спят и грезят сказками об Агарти и Шамбале где-то в таинственных горах или об Эдемском саде, который им прямо здесь построит коммунизм из своих красных кирпичей. Коммунизм и капитализм – это мистика, построенная из кирпичей или бумажных денег, а Шамбала и Агарти – это полюса силы, имеющие место здесь и сейчас, и столь же реальные, как полюса Земли. Я видел воина Агарти. Агарти и Шамбала – это два из трех глобусов цепи, сосуществующей с Землей, четвертый никак себя не проявляет. Когда человек читает о таких вещах у пророков, где используются слова вроде «огненные колеса и колеса внутри колес», у него заходит ум за разум. На самом деле все просто. Люди накопили слишком много ненужного хлама вместо знаний. Надо просто отбросить свою интеллигентность. Открыть глаза. Никогда не было такого времени, чтобы Агарти и Шамбала не влияли на человечество. Но человечеств было много и все они погибли. История нелинейна и не имеет ничего общего с тем, что историки называют «историей». Два центра силы не имеют ничего общего с моральными понятиями о Добре и Зле, которые им присваивают досужие болтуны. Два полюса взаимодействуют, чтобы не остановилась машина войны. Если люди перестанут воевать, мир погибнет. Одна нация пожрет все прочие, просто скупив их, как баранов, человечество превратится в раковую опухоль на самом себе. Люди будут есть людей, потому что это вкусно и так случалось уже не раз. Чтобы человечество не свалилось в очередную яму, его ведут за руки – левую или правую. Нет разницы между путями, если ты не падаешь. Человечество, если оно уже не лежит в помойной яме, всегда шло, идет и будет идти по кругу. Нет никакого прогресса, все прогрессы это точки на уже пройденном пути. Прогресс существует для личного «Я», которое идет по спирали. Земная жизнь – это колесо, которое вечно крутится на одном месте, выбрасывая на обочину счастливчиков. Куда оно может идти, если даже Вселенная ходит по кругам своим. Если путь личного «Я» сознательно обращен внутрь – это путь Левой руки. Если вовне – это путь Правой руки. При условии, что «Я» вообще куда-то идет, а не болтается по кругу вместе со всем стадом. Школа Левой руки использует преимущественно медитативные практики, а Правой – созерцательные. Для медитативных практик больше подходит ночное время, а для созерцательных дневное. Левый путь обращен в ночь внутреннего мира, а правый – к свету дня. Это единственная причина, по которой их еще называют путем Света и Тьмы. Но они едины, как день и ночь, Джебцзун Дамба-Хутухта, Живой Будда, был адептом школы правой урки, а я – Левой. Вместе мы раскручивали Машину Войны, Жизнь и Смерть, в положенное нам время и в положенном месте, как и любой делает, но не осознает это, во благо всех живых существ.

Глава 22
К 23-му февраля для моих воинов в местных шивальнях пошили новую форму, эскизы для которой я сделал сам. Этот день возрождения власти Хагана можно считать и днем рождения новой Армии. Свой ритуальный халат цин-нана я пошил собственноручно под присмотром Тубана Тубанова. Я умею шить одежду и седла, умею подковать лошадь, умею разрубить человека до пояса. Единственное, чего я не позволяю себе уметь – это торговать. От рук ростовщиков погибло больше людей, чем во всех войнах от начала мира.
Парадная форма состояла из монгольского полушубка-тарлыка, крытого темно-синей материей, фуражки с шелковым верхом и шелкового башлыка. У мусульманских сотен они были зелеными, у буддистов – желтые, у казаков и штаба – алые. Конники носили желтые погоны с фиолетовой окантовкой и просветами, интенданты – красные, ветеринары – синие, нижние чины медицинской части имели синие погоны с красным крестом. На всех погонах стоял серебряный литер «Д» – Даурия – и серебряная свастика. Чужого мне не надо и я признаю, что идея возродить свастику как воинский знак принадлежала не мне, а товарищу В.И Шорину, полковнику старой русской армии, который переметнулся к большевикам. Разумеется, его потом расстреляли, а свастику, знак круговорота полюсов, заменили красным пентаклем – левосторонним символом Агарти, обозначающим «Человека на Земле» или, иначе говоря, Сатану. Но в 1918-ом году красные еще носили шеврон со свастикой в Отдельной 11-й армии, в войсках Юго-Восточного фронта и повсюду в Забайкалье. Равноконечный крест – знак Шамбалы, пентаграмма и свастика – это вечные символы Машины Войны, пребывающие всегда.
К трем часам ночи я выстроил войска на смотр перед парадной церемонией. Затем мы выдвинулись из Маймачена в Ургу и построились шпалерами вдоль дороги от Святых ворот Зимнего дворца Богдо-гэгена до храма Майдари. Вместе со мной встали войска монгольских князей. Был среди них и Сундуй-гун, Иуда. Надеюсь, Держатель Справедливости Махагала уготовил ему место в самом нижнем из кругов ада. Надеюсь, он вернется в сансару шелудивой собакой, какой и был в образе человека.
Когда из дворца показались первые всадники – «конные вестники» – трубившие в трубы и раковины, войска замерли, тысячи людей превратились в каменные изваяния.
За «конными вестниками» торжественно выехала колесница с пирамидой из трех толстых бревен, окрашенных в синий, красный и зеленый цвета. Пирамиду венчал шест с полотнищем огромного флага. В лучах восходящего солнца золотом горела золотая парча и эмблема независимости Халхи, установленная в 1911-ом году – первый знак созданного двести лет назад Ундур-гэгеном Дзанабадзаром алфавита «Соембо».
За пирамидой с флагом выехала золоченая открытая коляска, в которой величественно сидел Живой Будда. В соответствии с ритуалом, я поехал вслед за ним – единственный, кому это было позволено, «Возродивший государство, Великий Батор, Главнокомандующий». Я сделал это, я вернул Монголии государственность и стал фактом истории, а в жизни, как на войне – в счет идет только результат, а не пустопорожняя болтовня бумагомарак.
При нашем приближении войска становились на одно колено.
В храме Майдари я стоял рядом с Хаганом и принимал участие в коронации, из моих рук Он принял знаки мирской власти. Второе, оккультное посвящение Живого Будды происходило ночью, в другое время и в другом месте, описывать его я не буду.
В тот же день было образовано монгольское правительство. Председателем и министром внутренних дел стал близкий друг Богдо-хана – Лама Джалханца-Хутухта. Военным министром был назначен князь Максаржав. Моим заместителем и командующим монгольскими войсками стал Джамбалон. В знак признательности, Богдо-хан Джабцзун-Дамба-Хутухта возвел всех офицеров Азиатской конной дивизии в ранг монгольских чиновников по прежней циньской системе из шести чиновничьих рангов. Для каждого ранга имелись специальные отличия. Теперь мои синие от злости и пьянства «анненцы» должны были носить шапочки с белыми фарфоровыми шариками, в которых выглядели очень мило – как упыри из китайских сказок.

Глава 23
Взятие столицы и коронация Богдо-хана не принесли мира на землю Халхи. Один из китайских генералов, Чу Лицзян, предпринял поход на Ургу с целью реванша. Сначала разбитые мною китайцы ушли к советской границе, в Кяхтинский Маймачен, где попытались вести переговоры с красными военачальниками. Но не сумели удержать в узде свое голодное и озверевшее войско, солдатня ограбила город и вырезала всех кяхтинских русских, после чего ни о каких переговорах уже не могло быть и речи. Красные спокойно лили русскую кровь в ходе гражданской войны, но не очень-то одобряли, когда это делали инородцы, и чаще всего отвечали тем же. И номинально «красные» и номинально «белые» монголы мало разбирались в политических цветах, но никогда не задевали русских, поскольку видели в России оплот в борьбе против трехсотлетнего китайского владычества. Именно это обстоятельство впоследствии и послужило причиной того, что Советы легко въехали в Монголию на имперском авторитете, который проложил им дорогу в Ургу. Советские красные не имели никакого юридического права находиться на монгольской территории в районе Кяхты. Но они наплевали на права, и никто не предъявил претензий. Совместно с монголами они вышибли китайцев из города – в голую зимнюю степь. На смерть. Путь в Маньчжурию через советское Забайкалье был закрыт. Чен И бросил войско и сбежал. Китайцы оказались в той же ситуации, в которой была Азиатская дивизия – взять Ургу или умереть. Чу Лицзян пошел на столицу.
А в это время помилованный мною Го Сунлин соединился у монастыря Чойри-Сума с пекинскими войсками. Я совершил ошибку, и жизнь в очередной раз указала мне на то, что великодушие всегда наказуемо. Теперь, если бы два китайских генерала сумели согласовать свои действия и одновременно подойти к Урге, то отстоять ее оказалось бы почти невозможно. Армия Богдо-Хана находилась в процессе формирования, а моя Азиатская дивизия на порядок уступала противнику в численности. Тогда я принял решение нанести упреждающий удар.
В конце марта 1930-го года в южных полупустынях Халхи состоялось сражение, которое дало всей местности под Чойри-Сумэ название «Поля Смерти». У меня было семьсот казаков и триста туземцев-чахар князя Найден-гуна. И мы вырубили пять тысяч китайцев как траву. После этого уже мало кто сомневался, что Главнокомандующий – страшен в своей гневной форме Бога Войны. Но Го Сунлина среди убитых не оказалось.
Расстояния в Монголии огромны, а связи никакой. Я ничего не знал о том, что творилось в Урге, а в Урге ничего не знали о сражении под Чойри-Сумэ. Но к столице приближалась орда Чу Лицзяна, от которой пощады ожидать было нечего. Тогда русские и монголы организовали ополчение и после совместного молебна они шли на смерть. Единственной боеспособной единицей в этой интернациональной дружине была комендантская команда, возглавляемая полковником Сипайло. Тем самым «палачом и садистом» Сипайло, которого благородные каппелевцы приговорили к смерти вместе со мной и считали трусом, способным лишь расстреливать людей в застенках. Да, он это умел. Что отнюдь не делало его неспособным ходить в сабельную атаку. У этого «приват-садиста» вся плешь, руки и грудь были в шрамах от острого железа. Между прочим, Сипайло знал меня с первого дня войны и прекрасно понимал, что я могу расстрелять его самого за то, что он без приказа покинул город, но это его не остановило.
Когда я вернулся в Ургу, то обнаружил в комендатуре только с десяток легкораненых казаков во главе с одноногим хорунжим, который и объяснил мне ситуацию. Не давая людям отдыху, я выдвинулся на помощь ополчению, времени на консультации с Богдо-ханом уже не оставалось.
На войне многое зависит от слепого случая, а я был слеп без аэропланов, которые без горючего превратились в бесполезную груду мусора, и, не имея разведданных, проскочил мимо походной колонны китайцев. Только когда в тылу послышалась орудийно-ружейная пальба, понял свою ошибку и повернул назад.
Мы поспели вовремя. Ополченцы уже вступили в сражение, которое впоследствии будет названо «битвой отчаяния», они кидались под залпы в штыковую, поскольку не имели достаточно боеприпасов, и противник расстреливал их в упор. Не останавливаясь ни на мгновение, я развернул дивизию лавой и мы сходу врубились в китайцев с тылу.
Визг. Выстрелы сразу смолкли или, может быть, я оглох от визгов. Никто не кричал «ура». Визжали люди, лошади, визжало железо о железо. Отовсюду брызгала кровь, сразу стало жарко, как в бане.
Китайцы дрались свирепо и рядом с ними – их монгольские жены. Некоторые были беременны. Потом чахары вспарывали им животы. Бог. Где ты? Есть ли ты в этом мире. Бог – кроме меня, Бога Войны?
Люди. Вы злее демонов и у вас память мотыльков. А ведь это сражение под Цаган-Цэгеном было крупнейшим в Центральной Азии за последние двести лет. С обеих сторон в нем участвовало более пятнадцати тысяч человек. И я одержал в нем победу.
После битвы вся моя одежда была располосована на тонкие лоскуты. Но ни единой царапины под ней не оказалось.

Глава 24
Тысяча китайцев Чу Лицзяна сдалась в плен и я принял их в свое войско. Я должен пояснить на примере, какова была эта странная азиатская война без правил, совершенно не доступная европейскому пониманию, имевшая характер кровавого противостояния между туземными племенами, китайцами-шэнь и россиянами всех политических цветов и национальностей. Причем, половина китайцев была рождена от монгольских женщин, а в жилах многих монголов текла китайская кровь. Здесь забайкальские казаки из соседних станиц, поделившись на красных и белых, сходились в диких сабельных рубках – но и переходили со стороны на сторону. Это был чудовищный театр, в котором противники – красные, белые, черные, желтые – менялись ролями и кружились в танце смерти, сживая друг друга со свету. Моя карма утвердила меня столпом посреди карусели, и я кружился, развевая лоскуты своего буддистского одеяния из кожи и убеждений, вокруг меня неслись звери, ставшие людьми, и люди, ставшие демонами, я был железной осью мира – пока не сломался.
В Улясутае издавна жили китайцы, и там стоял китайский гарнизон. Ввиду последних событий, комиссар улясутайского округа Ван Сяодун вооружил китайское население. Что очень обеспокоило местного монгольского губернатора сайта Чултан-Байлэ. Он договорился с неким беглым колчаковцем полковником Михайловым, и тот создал вооруженный отряд из улясутайских русских. Заручившись такой поддержкой, сайт выдвинул китайскому комиссару ультиматум – убраться из округа. Ван Сяодуну деваться было некуда, команда Михайлова превосходила гарнизон численностью и состояла преимущественно из профессиональных военных, которые приволокли с собой из России внушительный арсенал. Комиссар принял условия, выговорив себе право уйти с оружием, и его отпустили с миром в китайский Синьцзян. Как только третья сила ушла со сцены, Михайлов сместил сайта и засел в округе удельным князьком. В скором времени в Улясутай прибыли из Иркутска трое красных командиров – грамотных офицеров, имевших целью сделать топографическую съемку и нанести на карту маршрут похода на Ургу. Эти «красные» были когда-то «белыми» и служили вместе с Михайловым в русской армии. Однако, их бывший товарищ по оружию был уже Махай-Ханом и, не поделив с ними что-то в ходе совместной пьянки, просто вывел во двор и расстрелял. Я бы не имел ничего против, но после взятия Урги, Улясутай становился важной базой в тылу Азиатской конной дивизии, и я отправил туда полковника Доможирова, чтобы разобраться с этим ханом. Расстрел красных был домашним делом Михайлова, однако, следовало показать, кто в округе хозяин, и мой комиссар потребовал от него догнать и разоружить отпущенных китайцев. Михайлов отказался, он уже вошел во вкус единовластия и не желал уступать. Но часть его офицеров понимали всю опасность неподчинения, и между ними произошел раскол. В конце концов, здравомыслящая часть команды во главе с поручиком Стригиным догнала китайцев и помимо оружия отобрала у них гарнизонную казну, личные вещи и кошельки. Чем и поделилась с начальством, причем Михайлов не отказался. Что вовсе не давало оснований считать инцидент исчерпанным. У Доможирова не было достаточно сил и средств, чтобы вразумить не здравомыслящих на месте. Тогда я послал комендантом в Улясутай полковника Казанцева, подкрепив его назначение монголо-бурятским отрядом полковника Ванданова. Но Казанцев, недавно прибывший в Халху из России и еще не разобравшийся в наших азиатских делах, не сумел решить михайловский вопрос окончательно – он просто отпустил самоуправца с сообщниками на все четыре стороны. В Азии так не делается. Пришлось обратиться к опыту полковника Сипайло. Он отправил на перехват своего заместителя, капитана Безродного с группой хорошо подготовленных людей. От справедливого возмездия не ушли полковник Михайлов с супругой, сопровождавшие его полковник Полетика, бывший акмолинский губернатор Рыбаков, племянник председателя Государственой думы Родзянко – капитан Зубов, бывший Предводитель дворянства Миссаржевский и трое увязавшихся за высокими лицами колчаковских офицеров – братьев Филипповых. Их встретили возле Заин-Шаби. Поблизости оказалось дерево, на котором Безродный повесил Михайловых, Филипповых и Полетику. Предводителя дворянства выпорол и отпустил, Рыбакова и Зубова отвез в Улясутай и там публично расстрелял, а заодно и ни в чем не повинного сайта Чултан-Байлэ. Так делались дела.
Такова была эта война, временами не понятная мне самому. Кто управляет хаосом? Кто управляет нашей жизнью и нашей смертью? Может быть, это капитан Безродный?

Глава 25
Первые красные ласточки, удушенные Михайловым, оказались не последними – Москва всерьез заинтересовалась Халхой. Советы, не имевшие особого желания конфликтовать с республиканским Пекином, долгое время наблюдали, как я вышибаю китайцев из Монголии. Но к 1921-му году китайское иго оказалось сброшенным, в Халхе остались лишь разрозненные отряды гаминов, застрявшие по разными причинам и лишенные централизованного руководства. Теперь у Москвы были развязаны руки, чтобы потянуться ими к горлу Монгольской монархии и ее защитника – в полном соответствии с пролетарским интернационализмом. Москва и Пекин поменялись местами, теперь китайцы злорадно наблюдали за тем, как Москва готовится затоптать ненавистного Унгерна, отобравшего у них Монголию
!3-го марта 1921-го года большевики организовали в советском Троицкосавске революционный съезд монголов, на котором создали по модели РСДРП Монгольскую народную партию во главе с неким Чойбалсаном и ревправительство во главе с Бодо, бывшим служащим российского консульства. На деньги, отобранные у Колчака, советские военспецы из числа бывших имперских офицеров сформировали монгольскую Красную армию, главнокомандующим которой был назначен Сухэ-Батор Дабдин. Советы готовились к операции давно и тщательно, на последнем этапе им осталось просто раздать оружие. Поэтому все происходило очень быстро. Уже 18-го марта Сухэ-Батор вошел в Кяхтинский Маймачен, добив остатки местных китайцев. Но русских не тронул, даже «белых» русских. Это был умный ход. Теперь и «белые» перестали бояться «красных» и валить толпой под мою защиту. Сухэ-Батор переименовал Кяхтинский Маймачен в Алтан-Булак – «золотой ключ». Что за человек был этот главнокомандующий? Мог ли он знать, что Петр Великий, отбив у шведов в ходе Северной войны крепость Нотебург, приказал переименовать ее в Шлиссельбург – «ключ-город», и оттуда захватил всю Ингерманландию?
У меня возникла мысль, что с Сухэ-Батором, после того, как он ушел с советской территории из-под непосредственного контроля большевиков, можно заключить союз – здесь, в Монголии. И знаете, что ответил мне этот монгол через полковника Парыгина, которого я послал для переговоров? Украинский гетман Мазепа тоже пытался переметнуться к шведам, заключив с ними союз против Петра – чем это закончилось для Мазепы? Россия вечна и непобедима, вот что ответил мне этот монгол, и я до сих пор не знаю, как комментировать это заявление.
Зато маньчжурский генерал-губернатор Чжан Цзолинь нашел нужным вступить со мной в лабиринтные китайские переговоры, на что у него появились веские основания. В сражении у Заин Шаби я разбил последний крупный отряд гаминов под командованием генерала Джа У, который пробирался в Китай. В Пекине это произвело панику, от Заин Шаби до Пекина ближе, чем до Урги. Республиканское правительство спешно выделило Чжан Цзолиню гигантскую сумму в три миллиона американских долларов, чтобы он послужил китайской наковальней для советского молота, занесенного над моей головой. Хитрый Чжан деньги взял, да еще собрал под такой заказ «добровольные» пожертвования с торговых фирм, пострадавших от моего произвола в Халхе. Что вкупе с данью, которой он обложил Маньчжурские банки и КВДЖ, составило сумму достаточную, чтобы пережить сиюминутное Пекинское правительство и бездефицитно содержать собственное государство. Разумеется, мудрый Чжан и не собирался воевать с главнокомандующим армии Богдо Хана и родственников своего домашнего императора, имея в виду меня, как козырь в рукаве своего китайского халата на случай возможных трений с Пекином. Я же рассчитывал на военный нейтралитет генерал-губернатора и его возможную политическую поддержку суверенитета Халхи. Мы имели в виду друг друга – только с разных сторон, и так кружились вокруг оси политической рулетки, развевая полы своих ванских халатов, в то время как наши общие враги делали ставки на красное и черное. Принявши мзду, Чжан уже не мог сношаться со мной в открытую, поэтому он сделал ход конем – послал в ставку Семенова, свего комиссара, вступившего в контакт с моим постоянным представителем при атаманском штабе, который тайно доставил китайца в Ургу. Из разговора с посланцем я уяснил следующее. Будучи патриотом, Чжан ненавидел японцев, настырно шныряющих в развалинах китайской империи, но и особой любви к республиканскому Пекину он тоже не испытывал. Японцы же прекрасно понимали, что если поход Чжана будет победоносным, то китайцы закрепятся в Халхе, на которую Страна Восходящего Солнца имела свои виды. Поэтому, пользуясь разбродом и шатанием среди республиканцев, Токио лоббировал свои интересы в Пекине при помощи китайских же сребреников. Еще в 1900-м году во время восстания ихэтуаней, когда экспедиционный корпус генерала Н.П. Линевича вел уличные бои, защищая европейскую колонию, ушлые японцы проникли в императорский дворец и вывезли оттуда всю имперскую казну. Теперь японцы платили китайским республиканцам китайскими деньгами, а республиканцы платили из этих денег монархисту Чжану. Круг замкнулся. А Чжан, похохатывая, стоял в центре круга и с поистине драконьим коварством наблюдал, как его враги кусают друг друга за хвост, полагая, что обманывают друг друга. В этой ситуации от меня требовалось не дразнить гусей и не выходить за пределы Халхи. Чжан, в свою очередь, обещал держать войска на границе, имитируя подготовку к походу, но не переходить границу. На том и порешили.

Глава 26
Баяр-гун, князь чахаров, пригнал из-под Улясутая семь сотен пленных китайцев. Впрочем, китайцами они могли считаться только номинально, поскольку за деньги надели китайскую военную форму. На самом деле это были маньчжуры и некоторое количество корейцев. Они добровольно пожелали поступить ко мне на службу, и я создал из них отдельный маньчжурский дивизион – ядро будущей армии династии Цинь. За что имел множество нареканий от людей, которых считал своими соратниками. Они не понимали моих азиатских устремлений, не любили Азию и не верили в имперскую идею. В этой связи не могу снова не упомянуть пресловутое «белое дело». В Синьцзяне, под Чугучаком стоял колчаковский генерал Бакич с корпусом в семь тысяч штыков, грозная сила. Я неоднократно обращался к нему с предложением объединиться против красных. Но каждый раз получал заносчивый ответ, что у него, мол, со мной идейные расхождения. Удивительно ли, что нас перебили поодиночке? Мне рассказывали, что Бакич шел в свой последний бой с крестом в руках. С крестом против Красного Колеса! О, русские люди! Вам всегда нужен какой-нибудь варяг, чтобы объединить целью и смыслом вашу безумную жертвенность.
Итак, белые вожди не шли ко мне, зато шел черный люд попроще, монгольская степь блестела осколками разбитой колчаковской армии, отражающими зашедшее солнце Империи. Люди перебивались, как могли, сбиваясь в ватаги, случалось, что и грабили. В разное время я собрал под свое знамя отряды есаула Кайгородова, вахмистра Шубина, есаула Казанцева, полковника Казагранди, а также мелкие группы под командованием полевых командиров Комаровского, Сухарева, Нечаева, Очирова, Немчинова, Тапхаева и множество других одичавших скитальцев, униженных голодом и оскорбленных поражением. Разумеется, их общее количество не шло ни в какое сравнение с силой генерала Бакича. Но Бакич отказал. Бакич был неизмеримо выше бандита Унгерна. Надо полагать, он думал, что одержал моральную победу, когда красные били его крестом по голове. Когда люди проигрывают, они говорят, что одержали моральную победу. Реальные же победы всегда одерживает аморальное зверье. Один англичанин по имени Уильям Батлер Йейтс, написал в одном из своих стихотворений: «Что за косматая тварь – Ее время пришло – спускается в Вифлеем, чтобы родиться?». В этой фразе взвешена и отмерена вся цена еврохристианской морали. Я устал от Европы и лжи. Я хочу оккультизма, гашиша, демонов, всего, что может предложить мне Азия в качестве альтернативы миру здравомыслящих и рассудительных буржуа, которые здраво и рассудительно прокладывают путь к тому, что может означать для планеты только гибель, и жалею, что у меня только один ум, чтобы с него сойти.
Меня всегда подозревали в сумасшествии. О, если бы они знали, насколько я безумен на самом деле. Я сознательно отбросил грязную тряпку своего европейского ума и впустил в себя Азию – ослепительную и безумную, как солнце. Тогда во мне проросли мои самые сокровенные мысли. Но разве я их мог доверить этим ослам? Я рассказывал им байки о том, что верую в скорое пришествие наследника престола Михаила Александровича, который чудесным образом освободился из красного плена. Я цитировал им пророка Даниила: «И встанет в то время Михаил, князь великий, стоящий за сынов народа; и наступит время тяжкое, какого не было с тех пор, как существуют люди, до сего времени». Я выглядел глупцом в их глазах, но глупость маскировала сияние моего безумия. Я знал, что Император придет не из России.
Однако мне приходилось кормить моих христианнейших белых воинов не только байками, но и острым железом. С азиатами было легче – им хватало мяса. Однажды, около сотни офицеров, прибившихся ко мне из разбитой армии Верховного Правителя, взбунтовались. Они полагали, что я отсиживаюсь в Урге из трусости, и желали уйти в Приморье, на воссоединение со своими черными братьями-каппелевцами. Ночью собрались и ушли в конном строю, прихватив оружие, фураж и амуницию. Я послал вдогонку чахар Баяр-гуна, пообещав каждому по десять золотых империалов за буйную голову. Чахары привезли головы и получили русское золото. Кстати, замечу, что разбойники не потеряли в бою ни одного человека. Колчаковцы, которых я считал профессионалами, не сумели толком защититься. Их застигли на привале и вырезали, как баранов.
Этот случай, добавивший еще одну черную метку в белую копилку моих преступлений, показал мне, что войску требуется поход, сабля ржавеет в ножнах. А тем временем и ситуация в столице становилась угрожающей. Монгольские власти, столь благожелательные поначалу, быстро забыли, кто освободил их от китайцев, и начали тяготиться присутствием Азиатской дивизии, открыто выказывая недовольство. Однажды нам пригнали гурт чумного скота, едва не перетравив войско. Я не мог не вздернуть на ургинских воротах богдыханских министров, а денег, чтобы платить за провиант для армии, у меня не было. В это тяжелое время от моего друга Гриши Семенова, вдруг вспомнившего обо мне, пришла благая весть – которая оказалась впоследствии поцелуем Иуды.

 

Глава 27
«В мае сего 1921-го года я начинаю при поддержке японских войск крупномасштабные действия против красных одновременно по всему фронту границы с Китаем. Генерал Сычев двинет на запад с берегов Амура. Генерал Савельев наступает от Николаевска-Уссурийского. Генерал Глебов выступит со станции Гроденово под Владивостоком. Сам я иду походом в Забайкалье, имея своей целью взятие столицы Забайкальского казачества – Читы.
Вам, господин барон, как моему генерал-лейтенанту и начальнику Азиатской конной дивизии, предлагается одновременно со всеми решительно наступать, перерезать Транссибирскую магистраль в районе Байкала и захватить Верхнеудинск. О дальнейших наступательных операциях вам будет сообщено дополнительно».
Вот что сообщил атаман всех восточных казачьих войск России в собственноручном письме, доставленном официальным посланцем. И я поверил. Я не обратил внимания на расплывчатость указаний, я забыл, что семеновский генерал Вербицкий уже уволил меня из армии. Я возликовал. Это было уже не мелкое покусывание красных через границу, а полномасштабная война, которая теоретически имела шансы смыть красную заразу до самого Петербурга. После смерти Колчака атаман Семенов мог считаться его полуофициальным преемником на посту правителя России, той России, которая не вышла из Антанты и не заключала мира с немцами. А в случае, если бы война пошла успешно, Семенов был бы признан таковым вполне официально и вне всякого сомнения. Я был ни много ни мало, а монгольским великим князем, а мой военачальник Джамбалон – военным министром суверенной Монголии. Имея в виду участие Японии, военное противостояние в России переставало быть гражданским и приобретало характер международной акции против большевизма. Я уже видел голодные призраки Англии и Франции, а также клыки мелких балтийских хищников, ждущих только легитимного повода, чтобы урвать свой кусок, который мы им кинем, чтобы потом вышибить зубы кованым российским сапогом. Планы Семенова выглядели очень и очень серьезно. Мог ли я знать тогда, что это – провокация? Что ни сам атаман, ни японские войска в Маньчжурии, ни генералы Сычев, Савельев и Глебов наступательных операций не начнут, и на Советы пойдет одна единственная Азиатская конная дивизия? Мог ли я знать, что окажусь последним и единственным солдатом Империи, который бросил вызов всей Красной России?
Первой из Урги наступила бригада Бори Резухина. Поход еще не начался, но мне уже не хотелось сидеть в осточертевшей столице и обсуждать там свои планы. Поэтому я плюнул через плечо на богдыханских министров и, оставив их за спиной дожирать своих баранов, увел дивизию в Ван-Хурэ, где ламство относилось ко мне доброжелательно. Здесь я провел военный совет с генералом Резухиным и полковником Казагранди, самыми толковыми и преданными из моих людей. Резухин предлагал свести отряды Кайгородова, Казагранди, Казанцева и Губича в одну бригаду численностью до 700 сабель, подчиненную лично ему. Затем, силами двух кавалерийских бригад пересечь линию российско-монгольской границы по западному берегу Селенги и быстрыми переходами двигаться к Байкалу. Для третьей бригады – под моим командованием и самой сильной по составу – предполагалось через долину Орхона выйти к Троицкосавску и Кяхте, взять их с налета и продолжить наступление на Верхнеудинск. Казагранди выступил против создания сводной бригады. Он настаивал на том, чтобы есаулу Кайгородову действовать в направлении Бийска, Казанцеву – в верховьях Енисея, где он мог опереться на енисейское казачество, вахмистру Шубину – на юге Иркутской губернии, в его родных местах. Главные же силы пойдут на Троицкосавск. То есть, суть его предложения сводилась к тому, чтобы обеими дивизионными бригадами и отдельными отрядами действовать порознь, но согласованно и на широком фронте, пока мы не имеем прямого контакта с войсками Семенова. Он был прав. Боря Резухин был генералом, потому что я его сделал генералом. А Казагранди был полковником имперской выучки, с опытом германской войны. С некоторыми поправками, я принял за основу предложение Казагранди, что впоследствии спасло жизнь многим. В соответствии с общим планом, главный удар нацеливался на запад Забайкалья, в земли казаков-бурятов, выставивших в годы германской войны 1-й и 3-й Верхнеудинские полки Забайкальского казачьего войска. Предполагалось одним конским махом дойти до Байкала, собирая по пути союзников, разрезать российские Советы на две части и, завладев восточной, оттуда развивать дальнейшее наступление. Разумеется, планируя эти широкомасштабные действия, я рассчитывал на поддержку Семенова. Имея в виду мобилизовать все антибольшевистские силы на территории Сибири, я издал приказ №15 следующего содержания:
«Я – начальник Азиатской Конной Дивизии, Генерал-Лейтенант Барон Унгерн – сообщаю к сведению всех русских отрядов, готовых к борьбе с красными в России следующее:
1. Россия создавалась постепенно, из малых отдельных частей, спаянных единством веры, племенным родством, а впоследствии, особенностью государственных начал. Пока не коснулись России в ней по ее составу и характеру неприменимые принципы революционной культуры, Россия оставалась могущественной, крепко сколоченной Империей.
Революционная буря с Запада глубоко расшатала государственный механизм, оторвала интеллигенцию от общего русла народной мысли и надежд. Народ, руководимый интеллигенцией как общественно-политической, так и либерально-демократической, сохраняя в недрах своей души преданность Вере, Царю и Отечеству, начал сбиваться с прямого пути, указанного всем укладом души и жизни народной, теряя прежнее, давнее величие и мощь страны, устои, перебрасывался от бунта с царями-самозванцами к анархической революции и потерял себя.
Революционная мысль, льстя самолюбию народному, не научила народ созиданию и самостоятельности, но приучила его к вымогательству, разгильдяйству и грабежу. 1905 год, а затем 1916-1917 годы дали отвратительный, преступный урожай революционного посева – Россия быстро распалась. Потребовалось для разрушения многовековой работы только 3 месяца революционной свободы. Попытки задержать разрушительные инстинкты худшей части народа оказались запоздавшими. Пришли большевики, носители идеи уничтожения самобытных культур народных, и дело разрушения было доведено до конца.
Россию надо строить заново, по частям. Но в народе мы видим разочарование, недоверие к людям. Ему нужны имена, имена всем известные, дорогие и чтимые. Такое имя лишь одно – законный хозяин Земли Русской ИМПЕРАТОР ВСЕРОССИЙСКИЙ МИХАИЛ АЛЕКСАНДРОВИЧ, видевший шатанье народное и словами его Высочайшего МАНИФЕСТА мудро воздержавшийся от осуществления своих державных прав до времени опамятования и выздоровления народа русского.
2. Силами моей дивизии совместно с монгольскими войсками свергнута в Монголии незаконная власть китайских революционеров-большевиков, уничтожены их вооруженные силы, оказана посильная помощь объединению Монголии и восстановлена власть ее законного державного главы, Богдо-Хана. Монголия по завершении указанных операций явилась естественным исходным пунктом для начавшегося наступления против Красной армии в советской Сибири. Русские отряды находятся во всех городах, хуре и шаби вдоль монгольско-русской границы. И таким образом, наступление будет происходить по широкому фронту.
3. В начале июня в Уссурийском крае выступает атаман Семенов, при поддержке японских войск или без этой поддержки.
4. Я подчиняюсь атаману Семенову.
5. Сомнений нет в успехе, так как он основан на строго продуманном и широком политическом плане.
По праву, переданному мне как военачальнику, не покладавшему оружия в борьбе с красными и ведущему ее на широком фронте, ПРИКАЗЫВАЮ начальникам отрядов, сформированным в Сибири для борьбы с Советом Народных Комиссаров. Наступление против красных в Сибири начать по следующим направлениям:
а. Западное – станция Маньчжурия;
б. на Монденском направлении вдоль Яблоновского хребта;
в. вдоль реки Селенги;
г. на Иркутск;
д. вниз по реке Енисею из Урянхайского края;
е. вниз по реке Иртышу.
Конечными пунктами операции являются большие города, расположенные на магистрали Сибирской железной дороги.
Командующим отдельными секторами соображаться с этими направлениями и руководствоваться: в Иркутском направлении – директивами полковника Казагранди, в Урянхайском – атамана Енисейского казачьего войска Казанцева, в Иртышском – есаула Кайгородова».
Это то, что написал под мою диктовку Оссендовский. Печатных машин у меня не было, приказ распространялся в списках и любой грамотей мог прибавить к нему все, что заблагорассудится. В частности, мне показали «копию», в которой я якобы детально предписываю, каким пыткам следует подвергать большевиков и евреев. Чушь. Я убежденный антикоммунист, а не антисемит, хотя и не моя вина в том, что большевистские начальники были почти сплошь евреями. Сионизм, как и марксизм – это авторитарная система, отгороженная от других систем толпой непосвященных баранов, с баранами я не воюю. Но евреи не хуже других умеют поставлять соплеменников на убой и без всяких систем. У меня служило два еврея, Вольфович и Куч, и хорошо служили. Куч был из местных, когда представился случай, он просто выпотрошил ургинских евреев руками казаков и избавился от конкурентов в торговле с монголами. Вот вам и весь антисемитизм, который потом свалили на меня.
Недоброжелатели приписывают мне волчью кровожадность и волчью же недальновидность. Но я готов был пойти на союз хоть с гремучей змеей, чтобы избежать излишнего пролития русской крови, и думал о том, каково будет политическое устройство Сибири после изгнания большевиков. Я ненавижу эсеров, этих грязных полуинтеллигентных подонков, но эсеры были сильны в Сибири, и накануне вторжения я писал известному эсеровскому деятелю В.И. Анучину, который считался вполне «белым», имея в виду привлечь его в будущее Сибирское правительство:
«Советская власть изжила себя, разлагается и тянет за собой в пропасть все наше государство. Ее крушение будет очень болезненно для всех граждан России, ждать естественной смерти этой власти – значит принимать участие в сознательном разрушении России. Нужно с большевиками договориться о мирном уходе их от власти или сбросить их силою. Третьего не дано».
Но Анучин ответил «гражданину Унгерну», что не разделяет надежд на вооруженное выступление против Советской власти, принципиально против «нового насилия», и ни в каких переговорах или правительствах участвовать не намерен. Ни «белые» монархисты, ни «белые» социал-революционеры не хотели иметь дела с черным бароном. Барону никто не пишет. И дни его сочтены.

 

Глава 28
Сто тридцать дней. Столько отмерил мне лама-прорицатель, которого я посетил перед походом в храме Мижид Жанрайсиг. Дело было ночью, я взял с собой Оссендовского, писаря и мальчишку-бойца по прозвищу «Лысый», к которому благоволил. Мальчишка был из гимназистов, родом откуда-то из южной России. С началом гражданской смуты он подался к Колчаку, где его чуть не расстреляли за убийство, чудом удрал, и в конце концов прибился к моей дивизии. Он был интеллигентен, храбр, чист и аморален, как зверь, я видел в нем одного из обитателей моего Аламута. Монголы боялись его как огня, но не потому, что он служил палачом в контрразведке Сипайло – они просто считали его дьяволом. Монголы полагали, что в некие отдаленные времена в районе Гоби состоялось сражение между богами, обитавшими на земле, и богами, спустившимися с неба. После чего цветущая страна превратилась в пустыню. Пески иногда приоткрывали сооружения, принадлежавшие богам, которые считались проклятыми. Мальчишка, который время от времени нес вахтенную службу на одном из моих форпостов в Гоби, наткнулся на такое сооружение и залез в него. После чего с ним начали происходить припадки, до смерти пугавшие туземцев – он пророчествовал на незнакомых языках, становился силен как дикий жеребец, а если такое случалось в бою, то его не брала ни пуля, ни сабля. Когда лама подсчитал сто тридцать гадательных костей моей жизни, мальчишка вдруг заткнул голову и сказал что-то рычащим голосом. Я не понял ни слова, но лама побледнел и начал внимательно прислушиваться. Затем мальчишка произнес очень внятно, по-русски, но с сильным акцентом: «Бог Войны вернется через 91 год». Потом я пытался добиться от него, что имелось в виду, но он уже ничего не помнил. Однако моих гимназических знаний хватило, чтобы прибавить 91 год к 1921-му и получить 2012-й – год окончания цикла, как пояснил мне лама.
Перед уходом из Халхи я нанес визит Богдо-гэгену. В тронном зале меня встретили знатнейшие князья-тайджи и министры во главе с премьером Джалханцы-ламой. Они были необычно торжественны и смиренны. Золотой трон был пуст, никто не смел поправить смятое на нем покрывало – Живой Будда разговаривал с Буддой Небесным в своей молельне. Потянулись минуты тишины и ожидания. Монголы сидели, прикрыв глаза, совершенно неподвижно и не произнося ни единого слова. Наконец, Будда вышел. Он был изнеможден, в измятом халате с черной каймой, и очевидно провел в бдении и молитве не менее суток. Он возложил руки на мою голову. Руки его были холодны, как лед. Он снял с себя «тяжелую икону» и повесил ее на мою шею. Он произнес: «Ты не умрешь, а возродишься в высшем образе живого существа. Ты, великий хан, освободитель Монголии».
Стало ясно, что он благословляет меня перед смертью.
Затем мы удалились в молельню, где имели беседу, которая касается только меня и Будды.
Когда я ехал через столицу, звонили все колокола и тысячи лам служили молебны за мою душу. Я уходил. Я больше не был солдатом, проедавшим дыры в их мешках с рисом. Я уже шел по дороге в Небо.
Однако успел кое-кого отправить в Ад. Секрета из предстоящего выступления не делалось, что породило волну дезертирства. Далеко не всем «белым генералам» хотелось идти в крестовый поход против большевизма. У меня был адъютант, поручик Ружинский, бывший студент Петроградского политехникума и, как считалось, доброволец, интеллигентный человек, которому я доверял, и с хорошим чувством юмора. Этот тип сумел обманом через подложные документы получить у моего казначея Бочкарева крупную сумму денег, якобы на командировку в Хайлар, денег, которых и без того было в обрез. После чего бежал вместе со своей женой, выпускницей Смольного института, писавшей стихи о «Белом Деле». Я их догнал. Вору перебил руки и ноги. Поэтессу отдал харачинам. Потом повесил обоих на воротах дома – в назидание всем крысам. Жестоко? Я жалею лишь о том, что мало вешал, мало рубил, мало стрелял и был недостаточно жесток с предателями. Поэтому и трясусь теперь в скотском вагоне, а за перегородкой шлепает картами пьяная солдатня.
Призывая меня к походу, Семенов ничего не сообщил о силах красных. И я планировал блицкриг силами в 3319 сабель, понятия не имея, что на границе меня будет ждать 2-я Сретинская кавалерийская бригада армии Дальне-Восточной республики в 700 сабель при 24-х пулеметах, пограничных пехотный батальон в 500 штыков и 35 стрелквая дивизия 5-й советской армии численностью в 19 тысяч человек при 150 пулеметах и 24 орудиях.
Азиатская конная дивизия шла к границе несколькими походными колоннами, чтобы лошадей можно было прокормить в голодной весенней степи. Время для похода было выбрано неудачно, но не я его выбирал. Снег в горах таял, степные речушки превратились в потоки, и форсировать их приходилось с большим трудом, лошади теряли подковы на подводных камнях. По ходу движения я был вынужден предпринимать реквизиции. Грабил? Да, брал муку и фураж. Но я не вводил налогов в зоне действия своего войска, как это делали в Монголии и в Маньчжурии и в Совдепии все, кто имел хоть какую-то военную силу. Казна была почти пуста. Накануне похода Бочкарев насчитал в ней 225 тысяч советских рублей, полтора миллиона колчаковских рублей, 5,5 миллиона читинских бон, около десяти миллионов керенок, около полутора миллионов николаевских рублей и 17,6 тысяч долларов. Во всей этой груде бумаги только доллары имели какую-то цену, но не мог же я расплачиваться ими с аратами, которые за деньги признавали только китайскую серебряную монету и кусковое серебро. Признаю, у меня было и золото – около двух пудов романовских империалов, но я хранил его как зеницу ока, чтобы расплачиваться с армией, однако, не успел. Интересно, куда оно делось? Уж не унесли ли его в своих карманах кристально-честные «белые воины», которые сдали меня большевикам? Теперь они будут писать лживые мемуары о своей храбрости, и рассказывать байки о моей глупости, садизме и некомпетентности, пропивая казенные деньги в парижских кабаках. Ом ваги шори мум. Будьте вы прокляты.

 

Глава 29
Первыми границу перешли в крайних точках фронта действий дивизии отряды Казагранди и есаула Тубанова. Тубанов имел задачей двигаться по направлению к Акше, отвлекая на себя красных. Казагранди должен был взять поселок Модонкуль в верховьях реки Джиды и закрепиться в нем. После чего я рассчитывал нанести удар по центру основными силами. Но, захватив Модонкуль, Казагранди оставил его по непонятным причинам и отошел в сторону монгольской границы. Красные навалились на Тубанова и уничтожили его отряд почти полностью. Таким образом, мой план в самом начале потерял преимущество внезапности из-за предательства доверенного офицера, принимавшего непосредственное участие в его создании. Я не успел двинуть в атаку 1-ю и 2-ю бригады, а красным стало очевидно, что основной удар будет нанесен не на флангах. О, Казагранди, как же ты меня разочаровал, а ведь я любил и уважал тебя! Контрразведка представила мне веские доказательства того, что полковник снюхался с большевиками, как это делали многие «белые» и до него. Я послал карательный отряд во главе с поручиком Сухаревым, который настиг предателя в Куре Заин-гэген и ликвидировал.
Ужас власти состоит в том, что когда ее получаешь – вдруг все оказывается дозволенным. Все, чему тебя учили в семье, школе, университете, и на уроках Закона Божьего – обращается в чушь. Рычаг власти обрывает связь между преступлением и наказанием. Она освящает любой грех, но жестоко называет тех, кто претендует на ее право быть преступником.
Вторжение было продолжено бригадой генерал-майора Резухина, который, имея два конных полка «азиатов», китайский дивизион и четыре монгольских сотни, перешел границу по долине реки Желтуры. Здесь монголы взбунтовались, когда поняли, что их ведут на Россию, а не на цэриков Сухэ-Батора. Капитан Безродный подавил бунт, взяв в сабли четырех зачинщиков. Под станицей Желтуринской Резухину преградили путь превосходящие силы 35-й дивизии красных, которыми командовал некий Константин Нейман, мой земляк из Эстляндии и бывший прапорщик императорской армии. Резухинцы дрались отчаянно и прорвались бы, но на помощь красным подошел кавалерийский полк Рокоссовского, решивший исход боя. Резухин отступил на границу, но снова перешел ее севернее станицы Желтуринской и, не встретив здесь сопротивления, продолжил движение вглубь советской территории.
Я с главными силами подошел к границе через трое суток после Резухина в пятидесяти верстах от Кяхтинского Маймачена, который красные называли теперь Алтан-Булаком. Опасаясь флангового удара от Сухэ-Батора, я поручил Баяр-гуну атаковать город. Ни я, ни князь не знали, что в Алтан-Булаке уже стоят регулярные войска Красной армии. Кавалерийская атака чахаров разбилась о пулеметы «максим», храбрый Баяр-гун нашел свою смерть в том бою. Его поражение смешало мои планы. Нейман начал срочно перебрасывать резервные части своей дивизии к месту событий, прикрывая ими Кяхту и Кяхтинский Маймачен. Тогда я увел своих вдоль границы на восток, вторгся в пределы Дальне-Восточной республики в районе поселков Киран и Усть-Киран и захватил их. Нейман скрытно передислоцировал свои части по советской территории вслед за мной и ранним утром 11-го июня атаковал мои позиции. То, что произошло впоследствии, было отнесено на счет моей некомпетентности моими же офицерами и послужило одной из причин их будущего мятежа. Я контратаковал и позволил втянуть себя в узкое дефиле между сопками, на вершинах которых ждали пулеметные команды. Но мог ли я поступить иначе? Я не мог бросить Резухина, и не мог отступить в Монголию, поскольку оказался бы зажат между Нейманом и Сухэ-Батором. У меня не было иного выхода, кроме как прорываться вперед, к Троицкосавску, надеясь, что наступление Семенова оттянет на себя силы красных. Но надежды мои оказались тщетны.
Я продвигался с тяжелыми боями, тесня противника 11-го и 12-го июня, однако 13-е число оказалось для меня роковым. Красные подтянули артиллерию из Верхнеудинска и ударили в упор по сгрудившейся в узком проходе дивизии, всадникам развернуться было негде. Началась паника. Я метался среди войска, пытаясь навести порядок. Но ничто уже не могло остановить эту лавину людей, лошадей и верблюдов, которая в слепом ужасе смерти спасалась от огня и визжащих осколков. Волна паники пронесла нас через монгольско-большевистские заслоны на границе, а глубокая ночь укрыла от преследования, утро застало остатки Азиатской конной дивизии уже на территории Халхи.
Было потеряно около пятисот бойцов, вся артиллерия из четырех «аргентинок» с пустыми зарядными ящиками, табун в шестьсот запасных лошадей и дивизионный обоз. Но на войне – как на войне, кто не умеет проигрывать, тот не побеждает. Я дал приказ идти на юго-восток, к монастырю Эрдени-Дзу, чтобы перегруппировать силы и зализать раны. Настоятеля монастыря я хорошо знал и рассчитывал найти там добрый прием.
А в это время Резухин, узнав о моем поражении под Троицкосавском, начал выводить вторую бригаду из Забайкалья, удачно маневрируя, ушел от Советов и вскоре соединился со мной у Эрдени-Дзу, на берегу Селенги. За три недели мы полностью переформировали дивизию, погнав без жалования к чертям собачьим цэриков, не проявивших стойкости в последних боях, и создали четыре новых конных полка из пополнения, присланного союзными князьями. От Семенова никаких новостей не поступало, но я лично и ежедневно тренировал бойцов ввиду нового похода на Совдепы, уже отлично понимая, что это будет «поход смерти». События ускорили свой бег, события понеслись вскачь, когда из Урги прибыл хорунжий Немчинов и сообщил, что в столицу вошли красные. Я не знал тогда, и знать не мог, какой внешнеполитический резонанс вызвал мой неудачный рейд в Дальне-Восточную республику. В Чите и в Москве быстро поняли, что лучшего предлога для ввода Красной армии во Внешнюю Монголию никогда не представится. Год назад о таком самоуправстве в одной из провинций Китая не могло быть и речи. Но я вышиб китайцев из Халхи, и теперь у большевиков были развязаны руки, чтобы вышибить меня, вторжение сопровождалось шумихой в коминтерновской прессе.
Большевики так ненавидели «атаманщину» и уделяли так много внимания ее «идеологическому развенчиванию» именно потому, что она являлась тем, что они декларировали на словах и третировали на практике. «Атаманщина» представляла собой свободное и вполне демократическое волеизъявление масс, без всякого вмешательства политических партий и государственных структур. Троцкий никогда не смог бы стать атаманом. Большевикам требовались винтики для государственной машины, которую они строили, и благодаря которой любое ничтожество из их среды могло стать вождем. А всех тех, кто выдвинулся за счет личных качеств в ходе гражданской войны на их стороне, они впоследствии уничтожали.
Чтобы придать легитимность вторжению, следовало договориться с монгольским правительством. А таких правительств было два. Одно сидело в Урге, и без меня не имело реальной силы. Второе находилось в Алтан-Булаке, и было полностью подконтрольно Советам. Далее события развивались по вполне предсказуемому сценарию. Полностью игнорируя Богдо-хана, Народно-революционное правительство обратилось к правительству РСФСР с просьбой оказать помощь монгольскому народу против белобандита Унгерна. Был составлен план Монгольской экспедиции, утвержденный главнокомандующим армии Дальне-Восточной республики Блюхером и помощником главнокомандующего войсками РСФСР в Сибири Жориным. Согласно плану, части 5-й советской армии и войск ДВР вступили в Монголию тремя оперативными группами, имея направлением главного удара линию Троицкосавск-Урга. На столицу пошли основные силы в составе 5-й кавалерийской дивизии, 103-й стрелковой бригады и части Сухэ-Батора под общим командованием командира 5-й дивизии Писарева. По левому берегу Селенги наступала 105-я стрелковая бригада, 35-й кавалерийский полк Рокоссовского и отряд красных монголов Чойбалсана под общим командованием бригадного военного комиссара Терпиловского. Войскам ДВР отводилась вспомогательная роль, они действовали на левом фланге наступающих сил. Общая численность экспедиционного корпуса составляла десять тысяч человек при 20 полевых орудия, двух бронемашинах и четырех аэропланах. Командовал корпусом Нейман, столь отличившийся под Троицкосавском. Опасаясь от меня удара в тыл, красные поставили на границе 104-ю стрелковую бригаду и конный партизанский отряд Щетинкина, бывшего штабс-капитана императорской армии, которому суждено было получить незначительную роль сторожа в этой драме битвы за Монголию, задернуть занавес в последнем акте.

 

Глава 30
Я знал, что, захватив Ургу, красные станут искать меня. И не ошибся. Есть буддистская пословица, гласящая, что, если у тебя есть враг, то просто сядь на берегу реки. И рано или поздно течение понесет мимо тебя его труп. От себя добавлю: если сам не утопишься с тоски, дожидаючись. Если бы я, Нейман, Рокоссовский и Сухэ-Батор сели вдоль Селенги в ожидании радостного события, то, пожалуй, и воевать-то стало бы незачем, на радость мирным аратам. И что бы тогда делало в этом мире такое зверье, как я, Нейман, Рокоссовский и Сухэ-Батор? Во мне, в облике Бога Войны живет мирный Будда. И борьба между нами превращает меня в ось колеса, на котором вращаются война и мир, распиная невинных.
Вскоре над моей ставкой начали кружить аэропланы, и я понял, что обнаружен. Среди офицеров, добровольно прибившихся ко мне от Колчака, Дутова и Бакича, началось глухое брожение. Они вменяли мне в стратегическую ошибку то, что я не атаковал красных на марше. Но чем я мог атаковать, даже если бы и узнал вовремя о вторжении? Эти чистоплюи в золотых погонах презирали разведку и контрразведку, полагая ниже своего достоинства втираться в доверие или ползать на брюхе, захватывать «языков» и пытать пленных. А у Сипайло на все не хватало рук. После поражения под Троицкосавском дивизия находилась в раздрае, ее следовало переформировать, обучить новобранцев, восстановить утраченный обоз. После трагической гибели Баяр-гуна, монгольские части остались без командира. Я вызвал в ставку хошунного князя Панцук-гуна из Бангай-Хурэ, которого считал храбрым воином, и предложил ему командование. Но князь отказался в наглой форме, чего никогда не посмел бы сделать в прежние времена, офицерье ухмылялось. Тогда я приказал табутам закопать наглеца живьем в землю у входа в мою палатку. Это на время заткнуло рты злопыхателям и восстановило дисциплину.
С большим удивлением я узнал, что Богдо-гэген вполне мирно уживается с большевиками. Я послал ему письмо с предложением освободить из красного плена, как освободил из китайского. Но ответа не получил. Похоже, что в услугах «Великого Батора, защитника Веры, Освободителя» больше никто не нуждался. В то же время из Приморья просачивались слухи о том, что промышленники братья Меркуловы при поддержке каппелевцев совершили во Владивостоке переворот с целью воссоздания монархии, и даже нашли претендента на престол. Случайные люди, отловленные моими заставами на пути из Маньчжурии в Халху, рассказывали, что атаман Семенов перешел границу с Советами, а японские войска начали наступление от берегов Тихого океана. Разумеется, доверять слухам было нельзя, но они реанимировали мою надежду на обещанный Семеновым большой поход. Собственно говоря, кроме этой надежды у меня больше ничего и не оставалось. Единственное, чего я хотел, это закончить свой 130 день на поле боя, с пулей в сердце, а не в затылке.
Я больше не мог оставаться на месте. Меня охватила тревога, я чувствовал, как секунды тикают в моем сердце, привычные зелья не помогали, я не мог ни спать, ни есть. Едва восстановленная дивизия уже разлагалась. Любая цель была хороша, и следовало двигаться к ней, чтобы не замучить себя бессмысленными метаниями, как волк в клетке. В ночь на 17-е июля я выступил в свой последний поход на Верхнеудинск и на Транссибирскую магистраль, чтобы перерезать ее у восточного берега Байкала, как предполагалось планом Семенова.
Сначала мы шли по маршруту бригады Резухина, которая достаточно удачно действовала при первом вторжении. Несколько красных заслонов смели, не останавливаясь. Орудий имелось всего два, сохраненных Резухиным, обоз не большой, большую часть грузов везли во вьюках. Специальные сменные командиры шли впереди, быстро вырубая заросли по сторонам троп, чтобы могли проехать повозки и артиллерийские упряжки. На ночевки и дневки отводилось не более четырех часов, как дневальному по конюшне, и, в основном, чтобы дать отдых лошадям. Люди могли доспать и в седлах. Суточные переходы дивизии в четырерые тысячи всадников составляли от тридцати до восьмидесяти километров по бездорожью. 24-го июля мы уже шли по Джидинской долине и через три дня проскочили поселок Селенгинская Дума. Услугами проводников я не пользовался, вел войско сам. И сдавать меня было некому. Красные засекли нас только в приречье Селенги, далеко на территории ДВР. Но догнать не могли, мы всегда были на один конный переход впереди. Через водные преграды грузы переправляли на понтонах, сделанных из туш забитых быков. Когда четыре таких туши раздувались на жаре, они выдерживали полевое орудие или повозку. Конники преодолевали реки вплавь, держась за луку седла. Не все преодолевали. Но гоняться за утопленниками, чтобы снять с них оружие, было некогда. Во мне нарастало чувство нехватки времени, бой лошадиных копыт отставал от биения сердца. 31-го июля мы вышли к Гусиноозерскому дацану, самому большому буддистскому монастырю Бурятии и официальной резиденции Хамбо-Ламы – главы буддистской церкви России. Здесь была большевистская территория, и красные не постеснялись устроить в монастыре укрепленный форт. Обойти его было нельзя, тогда красные ударили бы в тыл, а их там насчитали до 700 штыков при четырех орудиях и 11 пулеметах, выкинутых из монастыря ламы. Я приказал обозу двигаться по дороге на виду у противника. Когда красные заметили выходящую из-за сопок колонну, они стянули на эту сторону дацана орудия, пулеметные команды и большую часть пехоты. Я же ворвался в крепость с тылу, и вырубил до трехсот человек, остальные сложили оружие. Здесь я увидел, насколько комиссары были запуганы слухами о моей запредельной жестокости. Никто из командиров не сдался в плен, все застрелились, зайдя перед этим в озеро по шею – для верности, и лишив чахаров бонуса за трофейные уши. Если бы я мог поработать над своей репутацией еще годика полтора, то заставил бы большевистских начальников перестреляться прямо в Кремле.
Я лично посмотрел в глаза каждому из четырехсот пленных красноармейцев. 370 из них нашел пригодными влачить жизнь и взял к себе на службу, это были простые, черные люди, насильно мобилизованные большевиками. Остальным, у которых в глазах тлел красный огонь, погасил его железом и сложил из их голов пирамиду у ворот главного монастырского храма в жертву Богу Войны и в назидание живым. Ом.

 

Глава 31
Я оставил в монастыре часть обоза и разбил стоянку на северном берегу Гусиного озера, люди и кони валились с ног после тяжелого перехода и тяжелого боя. Сюда пришло известие, что монахи, которым я вернул дацан, растаскивают мои запасы продовольствия. Ничто человеческое им оказалось не чуждо. Пришлось послать Бурдуковского, чтобы выпороть святых отцов и вернуть им страх божий. А заодно и наставить на путь аскетизма, отобрав их собственный запас муки, который не успели сожрать красные. Иногда я начинаю думать, что Ленин и Троцкий совершенно правы, штыками загоняя в счастье этот народ-идиот. Иногда я начинаю думать, что честь, достоинство и дух не имеют места нигде, кроме как в пустых головах писак и писатрисс. Людям нужен Чингиз-хан, иначе они просто сожрут друг друга.
До Верхнеудинска оставалось всего два конных перехода, верст семьдесят. Но разведка сообщила, что со стороны Верхнеудинска на Убукун движутся значительные силы красных, они перекрыли самый удобный путь к Транссибирской магистрали. Тогда я послал один полк взять Новоселегинск, чтобы обеспечить тыл. А сам пошел на железнодорожную станцию Мысовую, полагая, что она в стороне от движения красных. Однако, когда мой авангард втянулся в узкую долину с плохой колесной дорогой на Мысовую, оказалось, что вражеская пехота уже заняла позиции на вершинах сопок. Красные пытались повторить маневр, который однажды принес им успех. Я понял, что меня загоняют в ловушку и отошел к Новоселенгинску.
Ситуация складывалась крайне опасно. Никаким пролетариатом здесь и не пахло, во главе красных отрядов стояли царские офицеры с профессиональной подготовкой. Какие-то части Красной армии преследовали меня от самой границы, и если их командиры умели работать на штабных картах, то теперь дивизию могли взять в кольцо. Это был один из немногих случаев, когда я не знал, что делать, и уповал только на Семенова и японцев, черт их всех возьми. Когда над нашим лагерем под Новоселегинском появились аэропланы, все подумали, что они японские и не стреляли. Там, под Новоселегинском, проклятые большевики применили оружие массового поражения, которое отобрали у Колчака вместе с российским золотом. В свое время Колчак получил его от Антанты и не решился применить против Красной армии. Это были свинцовые стрелы со стальным наконечником, длиной сантиметров в двадцать. Падая с большой высоты и с огромной скоростью, они прошивали всадника с лошадью насквозь или наносили страшные, рваные раны. Красные аэропланы высыпали тысячи таких стрел на головы людей, приветственно размахивающих руками. Вы говорите – пирамиды из человеческих голов? А как вам понравится поле, усеянное трупами и умирающими в мучениях, утыканных стрелами, как подушки для булавок?
4-го августа я начал с боями прорываться к монгольской границе. Путь на север, к Байкалу, был закрыт наглухо. Оттуда, со стороны Вернеудинска подходили сразу шесть стрелковых полков с артиллерией, отряд особого назначения. Время возвращалось на круги своя, захлестываясь петлей на моей шее. Я снова был вынужден искать спасения в Халхе. Из показаний пленных и перебежчиков я уже знал, что преследовал меня конно-партизанский отряд Щетинкина, который успел соединиться со стрелковыми полками Неймана, подошедшими с юга, из Урги. Из Иркутска по железной дороге красные перебросили Кубанскую кавалерийскую дивизию и части 5-й армии. Всего их набиралось свыше пятнадцати тысяч, не считая резервов, при подавляющем превосходстве в артиллерии и пулеметах. Не говоря уже о бронемашинах и аэропланах, которых у меня вообще не было. Но красные стратеги пытались окружить мою конную дивизию в основном пехотой, отяжеленной артиллерией и громоздкими полковыми обозами, а их военная машина в целом была слишком огромна, чтобы применить все части одновременно. Я понял, что спасение в скорости. Сопровождавшие меня шаманы-прорицатели дружно исчезли неизвестно куда, что облегчило мне решение. Я пригнулся к земле и побежал.
Я уводил дивизию по западному, лесистому берегу Гусиного озера, где местность позволяла совершать марш-броски скрытно. Кубанская дивизия и красные собаки Щетинкина плотно сидели у меня на хвосте, но потеряли в густом лесу. Тогда они одновременно повернули от Гусиного озера, чтобы перерезать мне выход из долины Джиды. Ждать меня в точке, которую я не мог миновать, было стратегически правильно. Но, вероятно, между охотниками существовала конкуренция, каждый старался первым взять ценного зверя. В результате, они не пересеклись по ходу движения и, «свой своя не познаша», перебили друг у друга до половины личного состава. Однако большевиков было слишком много, и везде в таком количестве, что имена их начальников уже не имели значения, они расползлись по всей Сибири и изгрызли ее с безличным, всеядным упорством, как красные муравьи. Я вырвался из одного полукольца, но у отрогов хребта Хамар-Дабан, вдруг наткнулся на какой-то крупный отряд с артиллерией, стоявший в селе Новая Дмитриевка, и лично возглавил конную атаку. Мы прошли сквозь красных, как через траву, их артиллеристы уже рубили постромки орудий, чтобы бежать из села, но внезапно появившиеся бронемашины заставили нас отступить, наши шашки были бессильны против английской брони.
Я изменил маршрут и продолжил отступление по таежной пади, где текла река Ира. Без задержки мы проскочили село Покровское и 7-го августа заняли поселок Капчаранский, откуда до границы было уже рукой подать. Будда послал мне густую облачность, и нас не могли засечь с воздуха днем. В ночь на 11-е августа мы с ходу форсировали Джиду у станицы Цицикарской, в один переход дошли до поселка Модонкуль на правобережье и втянулись в болотистую пойму реки Айнек, где красные собаки снова настигли нас. Здесь они не могли воспользоваться превосходством в живой силе и технике. Мы дрались в тростниках, по колено в грязи, в тучах комаров. Каждый боец выбирал себе противника персонально и бился с ним насмерть. В таком бою красным было не тягаться с нами, мы вырубили их авангард, оторвались от преследования и 14-го августа перешли монгольскую границу.

Глава 32
Передо мной простиралась Халха, теперь уже враждебная, над ней дрожали миражи, и мне казалось, что плоская степь встает вертикально. Как по мосту в небо, Азиатская конная дивизия уходила навсегда. Я последний раз посмотрел в Россию, под копытами лошади хрустнул жестью имперский орел, сбитый с пограничного столба.
Я уводил людей, влача шнур своего существования со 130-ю четками, сторону монастыря Ахай-гун, где были хорошие пастбища, и ламы, связанные со мной обетом. Но куда дальше? Мы сохранили боеспособность, трофеи и орудия. Но что с этим делать? Я ехал через жгучую степь, свесив на грудь голову, и не боявшиеся ни бога, ни черта чахары шарахались от меня, как от демона. Я перестал быть Богом Войны монголов, я превратился в демона. И как демона Монголия изгоняла меня в пустыню, я не видел другого пути, кроме как через Гоби в Тибет, к Далай-Ламе.
Мне Урга была заказана. Я не мог идти в Маньчжурию, к Чжан Цзолиню, поскольку отбил у китайцев целую провинцию. Я не мог соединиться с Бакичем, который не желал со мной знаться. Я не мог уйти в Приморье, где каппелевцы вздернули бы меня на первом суку. Мне оставалось несколько недель жизни, и я хотел провести их на дороге в священную Лхасу.
Мог ли я знать, что в дивизии зреет измена? Что люди, которым я доверял, не дадут мне даже умереть по-человечески? Я искал смерти в бою, но не нашел. Небу угодно даровать мне великую привилегию – до капли испить чашу кармы, умереть смертью Будды, вне круга человеческих лиц и существ – подобно собаке.
Мне не удалось сохранить свой план в тайне. Какая-то тварь подслушала, когда я излагал его Резухину, и разнесла среди недовольных офицеров дивизии. Эти «белые герои», бывшие колчаковцы и дутовцы, больше не желали проливать свою драгоценную кровь, им не терпелось добраться до Парижа и Сан-Франциско, и перспектива похода через пустыню привела их в ужас. Но меня они боялись еще больше, чем песков Гоби, и затаились, выжидая своего часа.
После отдыха у монастыря на реке Эгин-гол я предпринял свой анабазис. Скрытно отослал вперед тибетскую сотню и через трое суток выступил вслед за ней с 1-й бригадой. Резухин во главе второй бригады должен был двинуться за мной через несколько часов в дивизионном арьергарде. Я полагал, что цель похода остается секретной, что в принципе является залогом успеха любой операции, и так было всегда.
Когда я ушел достаточно далеко, изменники предложили Резухину перейти на их сторону и вести бригаду на восток, к бродам через Селенгу и далее, в Маньчжурию. Резухин отказался. Тогда они всем скопом напали на него и произвели несколько выстрелов. Руки, видимо, дрожали у трусов, и только одна пуля ранила генерала в ногу. Резухин отбежал в сторону и упал среди бойцов туземной сотни, которые не понимали, что происходит. Борька был отчаянным воякой и не подпустил бы к себе вражин. Но какой-то русский мерзавец приблизился к нему под предлогом оказания помощи и в упор прострелил голову раненному.
Командование приняла старая колчаковская сволочь полковник Костерин, которому я не вправил своевременно мозги ташуром только из уважения к его сединам. И мое уважение, и моя палочная дисциплина равным образом сыграли со мной дурную шутку. Бригада подчинилась предателю, поскольку прямым начальником каждого полка и каждой сотни являлся его сообщник. Меня предали замаранные дерьмом золотые погоны, которым не терпелось искупаться в золотом шампанском, а не рядовые бойцы, не очень-то осознававшие, что это мятеж – стычки между гонористыми и мало битыми мною офицерами были не таким уж редким явлением в дивизии. К тому же, туземцы просто привыкли подчиняться любому русскому начальству, а русским казакам без начальства просто некуда было деваться в бескрайней и враждебной Халхе. Разноцветная ткань нашей жизни испятнана каплями черного юмора – на сцене Халхи петроградская трагедия повторилась в виде фарса, где моя дивизия в миниатюре сыграла роль великой России – наглые шуты взобрались на трон и народ подчинился привычным атрибутам власти.
Об этих событиях за моей спиной мне стало известно много позже. И в первой бригаде было полно предателей, но я еще не знал, что после подлого убийства моего единственного друга и ухода тибетцев, уже остался один, окруженный шакалами. Так уж случается, что лучшие гибнут первыми. Честные и бесстрашные офицеры были выбиты в боях с китайцами и в двух походах на Советы, осталась шваль. К тому же, мне еще придется горько пожалеть о том, как недальновидно я пополнил дивизию за счет помилованных в последнем походе красногвардейцев, которым хотелось уйти как можно дальше от красных ревтребуналов.
Вечером 21-го августа я расположил бригаду на привал. Резухину полагалось уже подойти на расстояние видимости. Но даже пыли от движения колонны не было видно в степи. Он мог двигаться медленнее, чем я ожидал. Он мог несколько отклониться от маршрута, чтобы встать на ночевку в стороне от меня и легче прокормить лошадей на выжженной солнцем траве. Резухин был опытным командиром, не нуждавшимся в мелочном контроле, серьезные причины для беспокойства пока еще отсутствовали, равно как и какой-либо противник в округе, и я нашел излишним посылать гонца навстречу. Мог ли я знать, что противник уже здесь? Но что-то камнем давило на мое сердце.
Вскоре мои часовые задержали казака-татарина, который назвался гонцом от Резухина и сообщил, что 2-я бригада столкнулась с неизвестным отрядом, разбила его сабельной атакой, после чего встала на привал вне зоны видимости. Бегающие глазки татарина мне не понравились, но веские основания для недоверия отсутствовали, а посланный ночью для проверки его показаний разъезд мог быть просто уничтожен Резухиным. Я решил выставить дополнительное охранение и дождаться утра. Мне неоткуда было знать, что враг уже в моем доме, а не за его стенами, и что подложный гонец принес сигнал к бунту. Однако тревога меня не оставляла, ум не осознавал, но сердце чуяло измену, оно подсказало мне провести эту ночь в медитации с сопровождавшими меня ламами, а не в своей палатке.
За полночь у моей палатки раздались выстрелы. Я выскочил наружу с шашкой наголо. Из темноты в меня начали беспорядочно палить из револьверов. Стреляли с дистанции в полдюжины шагов, но стрелками изменники оказались херовыми, ни одна пуля не задела меня. Я бросился на них, они начали удирать вниз по склону сопки, я погнался за ними. В это время надо моей головой просвистело четыре снаряда, били прямой наводкой, снаряды в клочья разнесли обе палатки. Я понял, что это – бунт. Вернулся на вершину сопки и сел рядом с покалеченными телами лам. Вышла луна, и мне было хорошо видно, как изменники поднимают бригаду, пытаются ее построить, и все бегут беспорядочной толпой по дороге к Джаргалантуйскому дацану. Стыдно и больно было смотреть.
О, ирония судьбы! Со мной остался только стоявший в стороне от лагеря монгольский дивизион князя Сундуй-гуна, которому суждено было стать главным Иудой в этой череде предательств. Но я не верил, что удача уже покинула меня навсегда – мой 130-й день еще не наступил. Когда Венера-Люцифер поднялась над горизонтом, я стряхнул с себя оцепенение, взял у монголов свою лошадь и поехал по следам мятежной бригады. Ом. Боги помогают храбрым.

 

Глава 33
Мятежники далеко не ушли. Через восемь верст дорога заканчивалась и превращалась в тропу. Дилетанты, взявшие на себя руководство бригадой, потеряли в темноте направление, запутались в поросших лесом сопках и вынуждены были стать привалом.
Все дремали, не выставив охранения, когда я начал подъезжать к ним в ярком свете луны. Подковы моей лошади громко стучали по камням в предрассветной тишине.
При моем приближении люди зашевелились, вскочили в седла и построились по сотням. Я поехал вдоль строя, всматриваясь в лица. Солдаты прятали глаза и крепко сжимали оружие. Офицеров не было видно вообще, они спрятались за спины бойцов. Наконец я увидел Владимира Константиновича Рериха, но он не поднял головы. Я вспомнил его рукопожатие, сухое, как банкнота, и шершавое, как бестактность.
Я ехал и ехал вдоль хмурых сотен, напряжение нарастало, как натянутая сверх меры струна. Вдруг, впереди строй сломался, оттуда выскочила группа верховых и кинулась через кусты в лес, я узнал среди них полковников Эвфарийского, Льнова и Маркова. Кто-то выстрелил в меня из-за казачьих спин и струна лопнула. Мои казаки, перекосив лица, начали палить в меня из всех видов оружия, загрохотал пулемет. Но мой 130-й день еще не наступил. Я вздыбил кобылу и через минуту она уже несла меня по лесной долине, укрытой серым саваном предутренних сумерек.
В моих ушах свистел ветер, его голос был нежен, как шепот гильотины, как свист шелкового шнура в руках туга. И в голосе ветра мне послышались стихи, слышанные в другое время, в другом месте, а может быть, и в другой жизни –
Ночь испита до дна и погасли огни,
Расплылись в наступающем дне,
Тянет холодом из-под двери,
Забытый шарф белеет на ковре.
За моей спиной еще долго раздавалась суматошная стрельба. В кого они стреляли? Они расстреливали свой страх, но все пули в мире не способны уничтожить тяжкую вину предательства.

 

Глава 34
Теперь у меня оставался только выпестованный мною монгольский дивизион. Больше идти мне было некуда. Когда я, шатаясь, спешился в расположении дивизиона, монголы пали ниц в пыль у моих ног. Их лазутчики видели с вершин сопок, как мятежники пытались убить меня в упор из сотен стволов, но ни единая пуля не тронула меня. Я был неподвластен смерти смертных. Они знали, они не имели сомнений в том, что я Цаган-Бурхан, аватар Бога Войны. У меня закружилась голова, все поплыло перед глазами, я упал среди них и провалился в глубокий сон или обморок.
Очнулся я оттого, что мои монголы вязали меня волосяными веревками. Затем, пятясь задом и кланяясь, они кинулись врассыпную, вскочили на коней и поскакали в разные стороны – чтобы мой дух не мог настигнуть их.
Я остался один посреди степи, под испепеляющим глазом солнца. Монголы умели вязать, тонкие, крепкие веревки впивались в тело, все попытки освободиться оказались тщетными. Высоко в небе кружили коршуны.
День прошел, и мое опаленное жаром тело начало дрожать от ночного холода. Где-то исступленно вскрикивала пара шакалов, как будто за ширмой ночи буддист с буддисткой занимались переселением плоти. И снова наступил день, и снова солнце острыми иглами впилось мне в темя. Язык распух от жажды, лицо облепили рыжие муравьи. Я лежал и думал, как долго мне придется умирать, до судного дня было еще далеко.
Зачем они это сделали? Желали ли они выкупить свои жизни моею у неотвратимой красной судьбы? Или просто поняли, что Богу пора уходить? Я знал, что Азия приносит в жертву своих богов, и знал, что это будет мучительно. Мерещилось, что меня живьем сжигают в стоге сена, как я это сам делал с людьми.
В час между волком и собакой по периферии сознания прошла женщина, у нее были белые, хрупкие запястья, похожие на вялый пастернак.
Снова в небе зашевелились колючие звезды. Я устремился к ним духом.
Утром я уже ничего не чувствовал. Веревки сделали свое дело, и моя густая кровь остановилась в жилах. Приползла змея, посмотрела каменными глазами и ушла, ее тело было словно изваяно из отсутствия света. Пылающее небо заслонили черные головы в ореоле красного сияния. Красные дьяволы пришли за мной.
– Кто ты? – спросил один из них.
Я ответил:
– Барон Унгерн фон Штернберг!

.-.-.-.-.-.-.-.-.-.-.-.-.-.-.-.-.-.-.-.-.-.-.-.-.-.

Р.S. В примечание к Докладу г. Унгерна имею сообщить следующее. В 1937-м году, в Шанхае я видел фотографию, на которой были сняты трое лам. Один – старый лама, благообразный, почтенный. Это, как мне объяснили, настоятель одного из наиболее почитаемых монастырей где-то в Бирме. Другой – противоположность – маленький ламенок, так лет 15-17. Посередине высокий, худой лама лет 42-45 и до поразительности похож на Р.Ф. Унгерн-Штернберга. Молодой ламенок якобы являлся сыном генерала Унгерна от брака его с китайской принцессой. Не знаю, насколько этому можно верить, но от Унгерна можно ожидать чего угодно.
Полковник М.Г. Торновский.
-.-.-.-.-.-.-.-.-.-.-.-.-.-.-.-.-.-.-.-.-.-.-.-.

 

Я слышал:
В монгольских унылых улусах,
Ребенка качая при дымном огне,
Раскосая женщина в кольцах и бусах
Поет о бароне на черном коне…

И будто бы в дни,
Когда в яростной злобе
Шевелится буря в горящем песке,
Огромный,
Он мчит над пустынею Гоби
И ворон сидит у него на плече.
«Баллада о даурском бароне»
Арсений Несмелов.