Заплати за всё
Заплати за всё
20.07.2017
Правосудие
Правосудие
20.07.2017
Показать все

Дальний родственник

Для Ю.Б.

Солги лжецу, ибо ложь — его монета;
Укради у вора, ты увидишь, что это просто;
Перехитри хитреца и выиграй в первый раз;
Но берегись человека,
у которого нет топора для заточки.

Кто придумал, неизвестно.
Но автор украл у Бланш Бартон из книги “Тайная жизнь сатаниста».

Глава 1.

Явление героя.

Этому типу неслыханно повезло. Издательство “Прон-Пресс” перепродало его рукопись американскому “Фалькону” за 340 тысяч баксов. Собственно, предлагая рукопись американцам среди кучи другой макулатуры, “Прон” еще не имел на нее никаких прав. Эта рукопись попала в руки босс-редактору левым путем, через несколько рук, в которые ее всунул нищий и никому неизвестный автор. Но когда “Фалькон” предложил 300 штук, что для штатников было сущей мелочью, босс подсуетился и, выторговав 340, половину отстегнул автору — от щедрот своих. Это было по-рокфеллерски щедро — мог бы кинуть тысчонок 15-20 в его дрожащие от голода и жадности руки, и хватило бы. Это было вполне по издательской совести, на которой остались детали этого гешефта, — темной, как и сам гешефт, но ослепившей автора блеском немыслимого богатства, — чтобы он не совал свой нос в детали.
Теперь Юра топтался на перроне в ожидании этого Креза, который бросил собирать окурки на вокзале и мчался на всех парах из своего Синепуповска, чтобы получить свалившиеся на голову башли. Крез приходился Юре дальним родственником, а Юра приходился ему той самой рукой судьбы, вручившей редактору лежалые бумажки, которые собиратель окурков называл “мой роман”. Рукопись Юра видел мельком, достаточным, чтобы преисполниться к ней отвращения. Таким же образом и с такими же последствиями он видел автора, лет пятнадцать назад. Юра был достаточно процветающим совладельцем концертного агентства, достаточно далеким от издательских дел, но Юрина мама еще помнила маму синепуповца, состоящую с ней в отдаленнейшем родстве, и Юра не мог отказать в протекции, — скорее, собственной маме, чем автору. На свою голову, он собственными руками пролил золотой дождь на голову синепуповца, и теперь должен был за это расплачиваться. Юрина память еще хранила его гнилозубую ухмылку, а внутренний карман — врученную мамой фотографию, с которой пялилась хулиганская рожа; лет ему должно было быть около 50-ти, и ничего, кроме превентивной неприязни, он не вызывал.
Он вызвал секундную оторопь у видавшего виды Юры, ничего подобного Юра не ожидал. Человек, выпрыгнувший из вагона в ноябрьское московское утро, имел внешность потасканного молодого человека, лет тридцати пяти, выглядящего на все сорок, но никак не на полтинник. Глядя на него, хотелось сморгнуть, он весь был какой-то двойственный и гибкий, как кот, отраженный в мокром асфальте. В черном велюровом пиджаке, рокерской майке, обтягивающей плоский живот под синими джинсами, ковбойских сапогах и с докторским саквояжиком в левой руке. Плешивая голова обрита наголо, серебряный клок волос на квадратном подбородке казался приклеенным. От хулигана на фотографии остались только кошачьи глаза, очень яркие на смуглом лице и Юру моментально нашедшие — как воробья на панели.
Приезжий вдруг уронил саквояж на асфальт и воздел к небу руки. У Юры упало сердце: сейчас кинется целоваться. Приезжий пал на колени и со смаком поцеловал грязь. Прохожие, ухмыляясь, обходили его, как пьяного. Юра почувствовал, как лицо заливает краска: вот шут на мою голову!
Родственник поднялся с колен, встряхнулся так, что Юра почти увидел, как дыбом встала черная шерсть вдоль его хребта и за острыми ушами, аккуратно отер алый рот мизинцем, подхватил свой клоунский саквояж и легко приблизился.
— Здравствуйте, — сказал он неожиданно мягким, интеллигентным голосом. Но руки не подал. И только когда Юра протянул свою — пожал ее с готовностью, но несильно.
Возле машины, более чем роскошного “дефендера” величиной со средний автобус, Юра невольно бросил косой взгляд на приезжего. Приезжий мгновенно восхитился: “Вот это бас! В жизни не видел таких машин!”
Поджав губы, Юра сел рядом с водителем, польщенный неожиданно и неуместно. А вскоре произошло нечто, что не лезло вообще уже ни в какие ворота.
Они проезжали мимо украинского посольства. У дверей посольства бушевала небольшая толпа, размахивающая “жовто-блакытными” флагами. На нее напирала другая толпа, с красно-голубыми повязками на головах. И те и другие орали по-украински. В мягких волнах мовы зубастой акулой скакал всем внятный русский мат.
— Ну-ка, притормози, — вдруг резко сказал приезжий. Шофер глянул на хозяина. Хозяин пожал плечами. Шофер притормозил. Приезжий достал из своего саквояжика красно-голубую повязку, привязал ее к своей лысой башке и выпрыгнул из машины. Юра остолбенел, вывернув шею в его быстро удалявшуюся спину.
Приезжий врезался в толпу сзади. Среди красно-голубых произошло движение. Завращались головы в повязках. Кто-то сильно ударил вновь пробывшего по плечу, и с упавшим сердцем Юра подумал, что сейчас родственника начнут бить. Его бить, однако, не стали. Угрюмый парень в красно-голубой бандане, плевавший под ноги людям с флагами, что-то хрипло взлаял. Дальний родственник протиснулся к нему а завопил, приплясывая на асфальте и делая неприличные жесты в сторону людей с флагами. Кто-то попытался ткнуть его древком в лицо. Он вырвал флаг и, держа его наперевес, ринулся в желто-голубую толпу. Вот тут-то все и началось. Юра закрыл глаза.
Когда он их открыл, редкую цепочку ментов в форме уже смяли, но из переулков с визгом вывернулась пара стоявших в засаде черных автобусов, из них, размахивая дубинками, посыпались бойцы в шлемах и легких бронежилетах. Быстро соображавший шофер нервно глянул на хозяина и тронул машину с места, не дожидаясь указаний. Но почти коренной и не верящий никаким слезам москвич Юра был все же родом из тех же долбаных мест, что и долбаный родственник, долбящийся в толпе таких же долбогребов. И, проклиная себя и свое долбовство в давно забытого Бога и в душу мать, Юра сказал: “Стой!” Он увидел, как черная велюровая спина, увенчанная лысой башкой, обмотаннной красно-синей тряпкой, косо вырвалась из кучи тусующихся и, кренясь набок, побежала по тротуару, впритык преследуемая размахивающим резиновой палкой черным бронежилетом с пластиковым шаром вместо головы. Навстречу бегущим появился мотоциклист и, не сбавляя ходу, сшиб мента наземь ударом ноги. Затем, завывая мотором и оставляя дымящийся след на асфальте, сделал полукрут и подрулил к велюровому пиджаку. Велюровый пиджак прыгнул на заднее сиденье и махнул рукой. Развернувшись, мотоциклист понесся прямо на черные автобусы, вильнул между ними и начал быстро приближаться к “дефендеру”.
— А теперь, давай! — сказал Юра. Шофер с облегчением нажал на газ.
Через пару кварталов битый родственник помахал рукой, давая знак остановиться.
Хлопнув мотоциклиста по кожаной спине, он быстро пересел в машину. Мотоциклист в красно-синей бандане, прикрывающей нижнюю часть лица, не оглядываясь, выбросил над головой правый кулак и с ревом унесся вперед, повиливая заляпанным грязью номером.
— Ну, блин, одно хулиганье кругом, — сказал родственник, умащивая вывалянный в грязи джинсовый зад на сиденья бордовой кожи. — Опять зубы выбили. Новые. Порядочному человеку пройти негде.
Глава 2.
Интермедия в доме у мамы.
— Почему ты его не привез к себе? Или ко мне? — строго спросила мама.
— Он потребовал, чтобы я отвез его в гостиницу, — Юра пожал плечами. — Сказал, что приведет себя в порядок и придет. С визитом.
— В какой еще порядок? — Мама подняла выщипанные брови. — Какое он, вообще, произвел на тебя впечатление? Говорят, он пьет.
— Очень воспитанный и интеллигентный человек, — поспешно ответил Юра. — Ничего я больше не заметил.
В машине, по дороге в гостиницу, дальний родственник, легко и между прочим, предложил Юре половину своего гонорара. За протекцию. Что составляло, ни много ни мало, 85 тысяч баксов. Юра до сих пор не мог понять, то ли это глупость идиота, не знающего цены деньгам, то ли высшая степень аристократизма, не желающего признавать за деньгами цены. Разумеетя, он отказался, так и не решив, кто из них глупее. Отказался по той же самой причине, по которой не удрал от посольства, бросив долбаного родственника на растерзание московским ментам, — он был родом из тех же долбаных мест и теперь с мучительным неудобством чуял, как волна тех долбаных понятий смывает лед замерзших московских слез и затопляет московские дорожки, присыпанные иглистой пылью.
— Что? — сказала мама. — Чего ты затих? Ты чего-то не договариваешь?
Юра никогда не лгал матери, но умалчивал. Но она чувствовала, и слово за слово, вытаскивала из него все умолчанное. Если он не успевал сбежать. Юра агрессивно вздохнул и повернулся к двери. В дверь раздался звонок.
В прихожую вступила сияющая, похожая на стюардессу девушка в голубой униформе. В руках она держала огромный куб из прозрачного пластика. Из куба таращил черные глаза алый краб-снетка величиной и толщиной чуть поменьше колеса от “мерседеса”. За ней шагнул весь голубой блондин в пилотке от “люфтваффе” с надписью “Твой Шанс” и ящиком шампанского в руках. Из-за его плеча торчала улыбающаяся лысина дальнего родственника.
“Боже ж ты мой, — внутренне простонал Юра. — Надо было не давать ему взаймы тысячу баксов!”

Глава 3.
Кто есть кто.
Мама оттаяла, мама весело щебетала и подкладывала на тарелки, а Юра чувствовал себя совершенно сбитым с толку. Далеко не каждого мама привечала в своем доме и за своим столом, мамин привет следовало заслужить. Будучи провинциальной дамой, мама обросла в столице всеми привычками и ухватками верхней части московского мещанства. Она умела, была и любила быть совершенно невыносимой, чему Юра тысячу раз был свидетелем, приводя к ней в дом своих знакомых из числа “шоу-ноу”-деятелей с растопыренными клешнями и пытаясь ими похвастаться. Но под корой столичного мещанства и провинциального аристократизма в ней таилось железное ядро, закаленное в войне, голоде и тяжком труде на благо двоих детей, которым она проламывала скорлупу “новых русских” в багровых пиджаках или костюмах от Диора, и они уходили от нее красные, как круто сваренные раки и с опустившимися щупальцами. Теперь, в присутствии этого типа из Синепупинска с подбитым глазом, виденного ею в последний раз пацаном и сидевшего по правую руку от нее, ощутимо припахивая водкой, она вдруг стала мамой, какой бывала в своем домашнем кругу, лет тридцать назад: с лучистыми глазами, округлыми движениями и звонким смехом. Юра диву давался и уже слегка ревновал. Впрочем, и родственник был на высоте. Оказавшись в центре внимания, он нисколько не смущался, аккуратно и вкусно ел, шутил, пришепетывая выбитым зубом и поражая сразу отмеченным всеми присутствующими сходством с Брюсом Уиллисом, производил впечатление вполне светского человека на своем месте. Даже несмотря на черную майку с надписью “ROCK” и сапоги поддельной крокодиловой кожи.
Никто никого особо не приглашал, но как-то так получилось, что поглазеть на приезжего собралась почти вся Юрина родня. И сейчас Юра только изумленно качал головой, глядя, как они непринужденно общаются с дальним родственником, о существовании которого большинство из них ничего не знало еще полчаса назад. Хотя, конечно, стоило принимать в расчет, что возникший из Синепупинска был теперь писателем, отхватившим огромный гонорар, а большинство Юриных родственников так или иначе подвизались на литературной ниве или рядом с ней.
Среди московской родни, довольно блеклой, выделялась Юрина сестра Елена — умная, красивая и совершенно аморальная девка сорока лет, которая, несмотря на присутствие у плеча вялого альфонса по имени Павел, называемого ею Савл, уже прикидывала, поигрывая круглыми коленями, а не откинуть ли ей вообще любую степень родства, могущую помешать завести с Брюсом Уиллисом необременительную шашню.
— И что же вы собираетесь делать дальше? — спросила она.
— Как что? — изумился дальний родственник. — Навеки поселиться. Куплю хатынку. Павлина заведу. Что еще нужно человеку, чтобы достойно встретить старость?
— Жена, — сказала мама.
— У меня уже есть две, — мягко возразил родственник, — я вынужден был стать великим писателем, чтобы от них избавиться. Это был труд всей моей жизни. Я им глубоко благодарен за то, что они стимулировали мое творчество своей курвостью. Но у меня уже времени не хватит избавиться от третьей.
— В Москве другой темп жизни, — заметила Елена, глядя в сторону.
— Вот я и собираюсь испить сладость, пока этот темп меня не износил, — сказал родственник. — Я твердо решил погрязнуть в роскоши.
— Тебе не надолго хватит твоих денег, — сказала мама. — Ты купишь квартиру и будешь в ней голодать.
— А что значит “долго”? — с любопытством спросил родственник. — Вся жизнь временна. А в чемодане у меня лежит курица, завернутая в одну из моих рукописей одной из моих жен. Закончится курица, начнется рукопись, и шнур моей жизни не прервется. От голода.
— Первый успех еще не гарантия второго, — сказал Юра.
— А какие вообще могут быть гарантии? — родственник развел руками. — Вот я добрался сюда, и поезд не перевернулся. Так что же мне теперь, над златом чахнуть, не. имея маленького счастья в жизни? Может, он перевернется в следующий раз? И хищники будут пировать над моим златом?
— Они и так будут пировать, — вяло усмехнулся Павел-Савл, — никаких денег не хватит, чтобы погрязать в роскоши в Москве.
— Это зависит не от количества денег, а от качества ума, — родственник поучительно поднял палец. — Уверяю вас, мне приходилось кайфовать как султану на пару миллионов карбованцев времен первой украинской Рады. Стоивших, вместе с Радой, не более пятерки в долларах или меньше. Вам никогда не пировать, если вы не научились голодать. Чтобы человек научился чему-то, его надо загнать в тупик. Нужда учит. А с жиру — бесятся.
— Вот и не взбесись, — сказала мама. — Вон у тебя вся борода уже седая.
— И зубов нет, — с готовностью ответил родственник. — Я их потерял, борясь за правду. А бородою поседел от присущего мне козлизма. Но я обрею бороду, отращу хвост, сделаю себе из ребра маленькую, но половозрелую Еву и вставлю зубы, чтобы жевать ими трюфели. И скажу вам, что это хорошо.
— Трудно быть богом. В вашем-то возрасте, — сказала Бутто, троюродная внучка Елены и очень известная телеведущая, называвшая себя в честь египетской крылатой кобры, незатейливо изображенной на ее широком плече.
Родственник смерил кобру кошачьим взглядом.
— В жизненной гонке побеждает тот, кто приходит к финишу последним.
— Имея доходу тысяч пятьсот в месяц, можно быть богом на любом этапе. И зубы сразу вырастут, и рога, и ребра не надо ломать, — высказалась о наболевшем Варвара, кому-то золовка, свояченница или деверь, страдавшая избытком и веса и возраста.
— Это заблуждение, которым тешатся богатые, старые козлы, — крикнула с другого конца стола Аня, чья-то тоненькая и голубоглазенькая девочка лет 15-ти на вид.
— Когда тебя предает собственный член, кому остается верить? — горько произнес Павел-Савл.
— У тебя и вера меньше горчичного зерна, — бросила ему Елена.
Разговор перемещался в обществе от борта к борту, как биллиардный шар, неизменно, хитрыми карамболями возвращаясь к дальнему родственнику.
— Мы не можем двигать горами не оттого, что мало верим, — сказал он, — а оттого, что верим в невозможность этого. Я отказываюсь верить, что уйду отсюда трезвым. Прошу наполнять бокалы.
И под внимательным взглядом мамы плеснул себе в рюмку коньяку.
Как-то так получилось, что часа через четыре, когда большая часть собрания, помыв посуду, интеллигентно разошлась, Елена с Павлом-Савлом оказались в гостиничном номере у дальнего родственника.
— Рыбак рыбака видит издалека, — сказал Павел, отщелкивая лакированным ногтем двойное дно портсигара с зеркальной крышкой и чувственно шевеля ноздрями.
— В пятнах красного света ты томно стоишь у камина,
Замерев грациозно в алмазной броне наготы.
Твои губы алы, только звездная пыль кокаина
На щеке твоей бледной таинственно чертит следы, —
завывающим голосом сказал дальний родственник.
— Это кто? — удивилась Елена.
— Это я, — ответил родственник. — Кто тут еще может быть, в моем номере?
— А вот ща постучатся в дверь, — зловеще произнес Павел, — да и спросют…
— Стучите, стучите, — ухмыльнулся родственник, — и вам таки откроют. Чтобы дать пинок в зад. И просите, так и разденут до трусов. Если не успеете сами штаны снять, перед тем, как стучаться.
— Звучит очень жизнеутверждающе, — меланхолично кивнул Павел. — Сразу видно гуманиста.
— Верю в людей, есть грех, — откликнулся родственник. — Они еще и не на то способны.
— У меня есть уместный случай, из жизни, — сказал Павел. — Произошел в селе, где я родился. Одну старую и подслеповатую бабку оставили дома одну, с внучком четырех лет. Внучок присел покакать в уборной, как взрослый. А бабке тоже приспичило. И она, заранее приготовившись и сняв рейтузы, поперла на очко. А внучок с перепугу укусил ее в зад. Бабка выскочила и упала с инфарктом. Так ее и нашли — с инфарктом и укусом на сморщенной ягодице.
— Это анекдот? — отсмеявшись, спросила Елена.
— Я сам был тем мальчонкой, — печально сказал Павел. — А бабка выжила, но мозгами поехала. Со страху.
— Смешно, — сказал родственник.
— Дьявольски смешно, — подтвердил Павел. — С тех пор я уже не мог уверовать в бабкиного доброго Бога. И когда видел распятие, всегда пытался заглянуть Богу под юбку, нет ли у него на жопе следов от зубов. Но у Бога нет жопы, вот какие дела. Вам не кажется это странным?
— Кажется, — кивнул родственник. — Бог предпочитает поворачиваться к нам одним ликом. А второй предлагает Дьяволу.
— Нюхнули.
— Как это тонко, как многозначительно, — поморщилась Елена.
— У кого-нибудь есть другое толкование? — живо поинтересовался Павел. — У Бога, как и у Дьявола, нет спины, с чего бы это?
— С креста, — с готовностью ответил родственник. — Этих двоих не додумались распять валетом. Вот и приходится вращаться, не покладая рук, чтобы не потерять лицо, или как лучше сказать?
— Хлебло, — вежливо подсказал Павел.
— Во-во, — радостно закивал родственник, — светить хлеблом миру, помавать им. И хлеб наш насущный даждь нам днесь. Лет на десять с конфискацией и по рогам.
— Вы думаете, наверное, что все это очень остроумно и весело, — сказала Елена.
— Это глупо и грустно, — ответил Павел, — но что это за мир, в котором бабка едет крышей от того, что внук укусил ее в задницу? Для чего он создан, если не для смеха?
— Для игры, — серьезно сказал родственник. — Игра — это единственный смысл существования такого мира. Игра — это единственная вещь, которая имеет смысл в самой себе, не нуждаясь ни в какой цели. Бабка, вы говорите. Да совсем недавно мы отдали 20 миллионов жизней, чтобы не допустить Гитлера развалить Союз и уничтожить Советскую власть. А теперь тупо пялимся на памятники погибшим и уже не понимаем — кто мы такие? Герои, защитившие свое ярмо? Или стадо баранов, развалившее свою тюрьму народов и бегущее по светлому пути в будущее? Так по какому поводу салют, я вас спрашиваю? Никто уже не помнит, но все идут — к новым воротам. Так как же тут не смеяться? Если уж кто-то играет с нами в такие игры, то я предпочитаю захлебнуться от смеха, а не от слез.
— Истина в вине, — заметил Павел.
— Тоже неплохо, — согласился родственник, — но я уже пробовал, не получилось. Я выплыл, сбив ногами истину, и плюнул на нее. Теперь я решил расслабиться и получить удовольствие.
— Подставив жопу? — укусила Елена.
— Нет, я не люблю Бога, — пояснил родственник. — И хромосомно резистентен к любому контролю. Поэтому я решил не впускать Его в свою локальную вселенную, ни спереди, ни сзади, ни в душу Бога мать. Теперь я сам пишу свои роли. И никогда не плачу.
— Таких кузнецов своего счастья и до вас было, — сказала Елена. — Вот они и лежат под теми памятниками, которые вы так уместно упомянули. Родись вы чуть раньше, и первым легли бы на амбразуру. Со всем вашим цинизмом.
— Лег бы с цинизмом, — согласился родственник. — Раз уж все мы там будем, то не следует упускать случая уйти со сцены красиво. Но амбразуру я бы выбрал сам.
— Не существует правильных решений, только судьба, — меланхолично заметил Павел.
— Судьбу для миллионов всегда формируют Гитлер и Сталин, — фыркнула Елена.
— Любые режимы играют второстепенную роль в управлении людьми и их судьбами, — сказал родственник. — Намного важнее слова и представления, которые формируют семантическую среду. Я сам сочиняю свои романы и живу по ним. Значит, я уже научился быть великим писателем. Теперь мне остается только научиться делать из этого башли.
— Делай то, что лучше для тебя, и к черту остаток мира, — ухмыльнулся Павел.
— Честность — это худшая политика, — родственник погрозил ему пальцем. — Ты приобретаешь массу врагов и никогда не достигаешь своих целей. Говорить правду нелегко, неприятно и бесполезно.
— Говорят, лгать бессовестно, — сказала Елена.
— Трусость делает всех нас совестливыми, — ответил родственник. — И добрыми.
— Вы ненавидите людей, — сказала Елена.
— Я их знаю, — ответил родственник. — А зло — это знание. Быть добрым, значит, не знать. Надо ненавидеть, любя, и любя — ненавидеть. Только так можно жить среди людей. Тогда ты будешь силен и в любви и в ненависти. Иначе превратишься в слюнявого агнца или в мрачного дебила-параноика.
— Не надо нас агитировать, — едко сказала Елена.
— “Мы в Бога веруем”, — вяло усмехнулся Павел, — как на деньгах.
— Никакая вера, кроме веры в себя, не имеет никакого значения, — торжественно сказал родственник. — И в деньги. Я смотрю на Вселенную и, воспринимая ее, позволяю ей существовать. Как и деньгам. Прежде о деньгах не беспокоились, их либо имели, либо влезали в долги. Бог, как и банковский билет, это словесная конструкция, литература. Которая может быть вживлена в живой человеческий мозг и питаться им, как вампир. Станьте Богом сами, и никто не пострадает. Кроме ваших врагов.
— Бросьте вы эту бормотень, — скривилась Елена, — в провинцию езжайте самоохмуреж проповедовать.
— Я свет миру, — скромно сказал родственник, — я не могу похоронить себя в трущобах и дебрях Индостана.
— Я думала, вы из Донецка, — удивилась Елена.
— Я тоже так думал, — сказал родственник. — Пока не понял, что как только достигнута правильная конфигурация нейронов, устанавливаются реальные энергетические связи. Это наука, а не охмуреж, мадам. И эти связи могут существовать независимо от материальной базы, которая их породила. Так восходит Бог.
— Так восходит маразм, — сказала Елена.
— А кто такой Бог? — спросил родственник.
— Бог непознаваем.
— Тогда откуда вы можете знать, что в Вифлееме воплотился — Его сын? А не кого-то другого?
— Он Сам об этом сказал.
— Ах, сам сказал… Ну, тогда, конечно.
Так прошел, в лучах восходящего утра, в искрах морозной пыли, первый день вхождения дальнего родственника в Москву.

Глава 4.
Удивление господина Саломасова.
— Что-что? — не веря своим ушам, переспросила мама. — Он купил дом Городецкого?
— Да, — ответил Юра.
— И никто ему ничего не сказал? — спросила мама.
— Сказали, — ответил Юра, — но он плюнул и все равно купил.
Год назад в доме Городецкого вырезали всю семью. Трупы хозяина, его жены и пятилетнего сына завернули в ковер, облили бензином и подожгли. Выгорело полдома.
— Но там же жить невозможно, — сказала мама.
— Можно, если подремонтировать, — ответил Юра.
— Это обойдется в большие деньги, — заметила мама.
— Да. Поэтому ему и уступили за полцены, — ответил Юра.
— Сколько ни ремонтируй, а горелый дом все равно вонять будет, — убежденно сказала мама. — Мы после войны переехали в такой дом, в Горловке. Так там и через год запах стоял. Мы-то принюхались, а посторонние сразу замечали.
— Зато участок великолепный, сосны прямо посреди двора, — сказал Юра.
— Вот за теми соснами их и поубивали, — ответила мама, — я бы туда и за миллион не поехала.
— Никто и не ехал, — ухмыльнулся Юра, — до него.
— Скажи прямо, это ты подсуетился? — нахмурилась мама.
— Да ничего я не суетился, — ответил Юра, — я просто сказал, что есть такой дом. Он поехал и взял, почти не глядя. Ну, нравится человеку в лесу жить, он и лесов-то не видел, в степях своих.
— Что ты городишь? — возмутилась мама. — Совсем от родины оторвался, есть там леса.
— И волки, — усмехнулся Юра. — Вот они в лес и смотрят. Да не так уж там и плохо, джип купит, и все будет нормально.
— У него и на машину хватит? — удивилась мама.
— Хватит, — кивнул Юра, — не такой уж он и бедный, как ты думаешь. Саломасов взял у него вторую рукопись. Ничего не обещал, но я-то вижу, что купит. Как только до него донесет, что американцы начали раскручивать первую, так и купит. Пока автор еще не унюхал, что можно задрать цену. И на рекламе сэкономит, лиса, и еще преподнесет это, как большое одолжение.
— Но ты-то присоветуешь родственнику? — спросила мама.
— Конечно, присоветую, — кивнул Юра. — Раз уж я выступил в качестве его литературного агента.
— Но он с тобой поделился? — спросила мама.
— Конечно, поделился, — ответил Юра.
— И ты взял? — спросила мама.
— Конечно, нет, — ответил Юра.
— У вас у обоих хорошая кровь, — удовлетворенно сказала мама, — держитесь за нее.
— Не знаю, как у меня, а у него, точно — волчья, — усмехнулся Юра, вспоминая сцену в кабинете у издателя.
— Рад познакомиться с многообещающим автором, — сказал Саломасов, улыбаясь и протягивая руку.
— Рад познакомиться с многообещающим издателем, — сказал родственник, протягивая руку и улыбаясь.
На секунду Саломасов запнулся, взвешивая сказанное на внутренних весах опытного ростовщика. Затем, скользнув взглядом по крокодиловым сапогам приезжего, сделал широкий приглашающий жест.
— Прошу садиться.
Уселись.
— Собственно, с Юрием Семенычем мы уже все обсудили… — начал Салоамасов.
— Юрий Семенович — мой благодетель, — очень твердо сказал приезжий. И замолчал. Юра сидел с непроницаемым лицом. Саломасов перебежал масляными глазками от одного к другому, оценивая ситуацию. И, откашлявшись, продолжил.
— Так вот, осталась самая приятная часть — гонорар. Давайте реквизиты, и мы вам немедленно переведем деньги, — Саломасов улыбнулся, щедро показав все 32 зуба великолепной работы. — Можем и конвертировать ваши рубли в гривны, пожалуйста.
— Да что вы, не стоит утруждать себя, — отмахнулся приезжий, — согласен в долларах. Вы и так уже избавили меня от всех нудных деталей переговоров. И вообще от переговоров. И умудрились получить с американцев, не имея в наличии никакого автора вообще.
— Юрий Семеныч поставил свою подпись! — запаниковал Саломасов.
— Он-то ее поставил, — согласился приезжий, — потому, что любит меня, как брата. Но вы-то приняли ее и представили американцам в качестве кого? Нашего любовника?
— Нужно было торопиться, — прошипел Саломасов, метнув злобный взгляд в Юру, — я сделал вам одолжение.
— И я вам сделаю, — легко согласился приезжий, — я просто позвоню в “Фалькон” и скажу, что вышло небольшое недоразумение. И получу всю сумму без посредников. Никто не пострадает.
— Не выйдет все так просто, — севшим голосом сказал Саломасов.
— Не выйдет, — согласился приезжий, — но вам нужна вся эта грязная возня с судами?
— Получите в долларах, — сказал Саломасов и потянул из кармана пачку “Мальборо”, — двести десять штук. Больше не дам, они уже все в деле.
— Да и не надо, Господь с вами! — замахал руками приезжий. — Мы же интеллигентные люди.
— И ты, Юра! — горько сказал Саломасов, прикурив и вытолкнув пачку на середину стола.
— И он, — кивнул приезжий. — Очень интеллигентный человек. Которому я благодарен по гроб жизни, как и вам.
Приезжий извлек откуда-то мятую самокрутку и, просыпая крошки табака, прикурил от саломасовской настольной зажигалки.
— С вашим экономическим гением, господин Саломасов, — сказал он, — и моей книжкой, изданной в Америке, мы можем делать дела.
— Они богатые, — усмехнулся Саломасов, — они могут позволить себе скупать рукописи и ложить их на полку. На всякий случай. Может, издадут, может — нет.
— Вот вы их и поторопите, — сказал приезжий, — намекните, что можете и сами заняться перспективным автором. — Перспективный автор достал из широкого кармана книжицу в ядовито-зеленой шкурке и бросил ее на стол. — А у меня еще штабель таких романов.
Саломасов цапнул книжицу с опаской, как притаившуюся в траве змею, и пролистнул, мельком глянув на издательский код.
— Ну, ни фига себе! — присвистнул он. — Она уже и с дарственной надписью. Да кого же я пригрел на своей груди?!
— Вы обрели друга, товарища и брата, — сказал перспективный автор, выкладывая перед ним карточку с банковскими реквизитами.
— Мне-то, конечно, все равно, — не взглянув на визитку, сказал Саломасов, — но у вас возникнут проблемы с этой валютой.
— Это личный счет Юрия Семеновича, — перспективный автор усмехнулся и встал. — А с ним мы как-нибудь разберемся.
— Минуточку! — Саломасов выдернул откуда-то заранее заготовленный “пожарный” экземпляр договора. — Автограф все-таки, будьте любезны!
Не присаживаясь, автор цепко просмотрел текст и поставил подпись.
— Я вам доверяю, как собственной маме, — сказал он.
— Ну, ты, Юра, — сказал Саломасов, тряся им руки возле двери, — молодец, ей-богу.

Глава 5.
Никогда не заплывайте за буи.
Юра никогда не лгал маме, но утаивал. Он действительно не взял денег от родственника, но получил подарок и удовольствие, явившись на авторизированную дачу Городецкого, которую наскоком взятое золото превратило в подобие поселения руссов, в одну ночь возникшее на славянской территории. Там, за палисадом из заостренных бревен, прямо в комнате, затянутой новой алой парчой, отмечавшей место трагедии, автор вручил ему экземпляр своей первой книги. Оставалось только удивляться, кто и за какие деньги, в такой срок, переписал ее готическими буквами на настоящем пергаменте и переплел в телячью кожу с золотым тиснением, украшенную кованой золотой пряжкой с изумрудом, довольно внушительных размеров. Держа в руках эту потрясающей красоты вещь, Юра с трудом верил, что книжка-то — порнографическая. Она пахла ладаном, выглядела лет на триста и носила несомненные признаки высокого искусства. Внешне. Она была так красиво сделана и написана, что теперь ни единый владелец не посмеет изменить в ней ни буквы — из уважения к золоту и красоте. Золото и красота кусали себя за хвост, покрывая грязь и рождаясь из нее, это был вполне алхимический символ и — о, как это было красиво!
— А почему на книге нет имени автора? — спросил Юра.
— А какая разница, кто ее написал? — спросил автор. — Изумруд, между прочим, настоящий. Умный поймет, без всяких надписей. А дураку такую книгу в руках держать незачем. Поэтому и дарственной надписи нет, ты же не Саломасов.
— Ты делаешь подарки, как змий, — усмехнулся Юра. — Пресмыкаясь в пыли и глядя сверху вниз. Извини, я слабо помню текст. Там есть что-нибудь про добро и зло?
— Если твоему внуку захочется продать камень, — сказал родственник, — он взломает оправу и прочтет изнутри количество каратов и вес оправы. Нет добра и зла вне того, что делает нас счастливыми или несчастными. Пусть он будет счастлив, я бы на его месте так и сделал.
— Тебе мало меня? — улыбнулся Юра. — Ты собираешься искушать и моих внуков?
— Я искушал и твоих прадедов, — без тени улыбки сказал дальний родственник. — Я не написал и никогда не напишу ничего, чего люди бы не знали и так. Я просто надраиваю зеркало до блеска, вот что я делаю. Ты же не спрашиваешь, кто отшлифовал камень и сделал оправу? Никто ведь не знал какого-то Фаберже, пока безымянные мастера не изготовили для него миллион побрякушек. Я сделаю миллион книжек сам, — очень звонких побрякушек, никто и не заметит, что они из золота. И не надо. Тогда мое имя можно будет ставить и на пачках оберточной бумаги, все равно купят — вот что мне надо.
— Все это можно выразить одним словом: “промоушн”, — усмехнулся Юра. — А это, — он взвесил в руке фолиант, — рекламный буклет. Не волнуйся, я его всем покажу. А в целом, у тебя неплохо получается.
— Спасибо, — скромно сказал родственник. — Прошу к столу.
В большой комнате с голыми каменными стенами стоял длинный стол, два шведских кресла с высокими спинками, и больше ничего. Но гостя ждали, и стол ломился от яств. За столом прислуживала грязненькая белокурая девушка совершенно уличного вида.
— Где ты ее взял? — шепнул Юра.
— Ну, это мой секретарь, — ответил хозяин.
Выбор вин свидетельствовал о наличии некоторого опыта, — впрочем, вина, вместе с яствами, возможно, были просто заказаны в ресторане при консультации менеджера. То, на что раньше требовались годы воспитания хорошего вкуса, сегодня делалось щелчком пальцев — было бы чем платить — за вкус и за цвет.
— Не верь, что мясо надо запивать сухой кислятиной, — поучал хозяин. — Эту манеру придумали в салонах, специально для того, чтобы потом всласть упиться портвейном и мадерой с корабликом. Сбросив кринолины и панталоны. Любое мясо надо запивать винами крепкими и сладкими, а без мяса нет ни застолья, ни подстолья.
— К шашлыку, говорят, нужен и уксус и сухое вино, — заметил Юра, с удовольствием поглощая утку по-пекински.
— Никаких специй, ничего не надо к хорошему мясу, кроме мяса, — категорически сказал сотрапезник. — Оно само лезет на шампур и конвульсивно скользит по пищеводу, только глотать успевай. А вина должны быть настоящие, из Южной Европы.
— Говорят, портвейн из Массандры… — начал Юра.
— Был, — перебил его родственник, вытирая жирные пальцы белоснежной льняной салфеткой. — И пил. И видел, как их делают, но туристам не показывают. Если бы князь Голицын научился делать настоящие вина, то его предприятие бы не захирело, задолго до революций. Он подарил Массандру императору, но даже под такой “крышей” завод все равно сдох. Теперь там показывают несколько старых бочек, которые не успели спалить большевики в своем бронепоезде, и портрет старого дурака. А вино гонят индустриальным способом в другом месте, на бурячный сахар отнюдь не скупясь.
— Тебя что, португальцы наняли делать антирекламу? — усмехнулся Юра.
— Я онтологический партизан, — сказал родственник, нюхая янтарный кристалл мадеры из воздушной прозрачности бокала. — Я похаблю бескорыстно все, до чего могу дотянуться, пускаю его под откос. А до чего не могу — похаблю еще сильнее, поскольку виноград зелен, по определению.
— И как же ты получаешь удовольствие от жизни? — удивился Юра.
— Меняя приоритеты, вот как, — ответил родственник. — Я же человек твердых принципов. Я буду пить портвейн “три семерки” и нахваливать, если этот портвейн — мой. Быть господином своих оценок — значит уметь извлечь кайф из любой ситуации и стать великим кормчим своей судьбы. Как Мао.
— Как кот, который целый день орет, лежа на своих яйцах, но не встает из принципа, — усмехнулся Юра.
— Кот — правильное имя для создания гибкого и независимого, которому чужды сантименты, — раздумчиво сказал родственник. — Он крепко держит свои яйца в своих когтях. И даже если пьет горькую — плюет в чужую чашу с “порто”. Прямо в ее буржуйскую харю.
— Да ты сам буржуй! — Юра возмущенно развел руками с утиной ножкой и бокалом. — А это твое гнездо.
— У меня нет гнезда и никогда не будет, — ответил родственник. — Это дом Городецкого. А духи небесные не вьют гнезда и не кладут яиц. Но есть особенная сладость в том, чтобы наложить в чужое гнездо. Хочешь, наложим на ковер после обеда наложницу?
— Твоя секретарша выглядит так, как будто только этим и занимается, — заметил Юра.
— У нее чистые руки! — возмутился родственник. — Они никогда не голосовали. И не держали ничего тяжелее моего хвоста и рогов.
— Откуда ты ее переманил? От Лимонова? — осведомился Юра.
— Никакому Лимонову и не снились такие члены партии, — важно сказал родственник. — Она прямой потомок Берии, Агаты Кристи и Моше Даяна. А глаз, как у орла.
— Хороший набор, — согласился Юра, — но причем тут Моше Даян?
— Она антисемитка, — доверительно сообщил родственник, — а если бы Моше не был антисемитом, он бы не втянул евреев во все это военное дерьмо. Жили бы себе, как греки на Крите, среди оффшорных компаний, и добра б наживали.
— Ты это брось, — строго заметил Юра. — Ты не вздумай выступить с такими заявлениями. А то быстро угодишь в какой-нибудь Бухенвальд, и книжки твои на костре сожгут.
— Их и так сожгут, — меланхолично ответил автор, — когда разберутся, что почем. Но рукописи не горят, а поднимаются из пепла, возрастая в цене. И я продам их дуракам по второму разу, в другом месте, когда спалю за собой это гнездо.
— Дураки ведь не держат в руках твоих книг, — саркастически напомнил Юра.
— Они быстро умнеют, подержав, — ответил родственник. — Порнография и философия, это ведь палка о двух концах, которой вышибают дурь, если нет мозгов. Через мистерию черного эроса человек постигает таинство обоюдной ненависти мужского и женского начал. И истина делает его свободным.
— Ну, ты изощренец, — уважительно сказал Юра.
— Я ниже всякого презрения, — согласно кивнул изощренец. — Я с высоты своего бордюра заглядываю под юбку так называемой любви, прозревая всю ее низость. Ее притяжение понуждает индивида предавать себя и священный принцип самости ради воспроизводства бездуховных плебеев.
— Это у тебя такой черный юмор или такой светлый эгоизм? — с любопытством спросил Юра.
— Всякий, кто хоть сколько-нибудь дал людям, был божественно-эгоистичен душой, живя ради своих лучших интересов, — ухмыльнулся родственник. — А я гомофил, и намерен дать им много.
— Хватит. Я сыт по горло, — сказал Юра, отставляя бокал. — Вообше-то, я курю редко, но сейчас сигара была бы очень к месту.
— Ну, тогда устраивайся и подожди айнмомент в кабинете, — хозяин кивнул в сторону стрельчатого дверного проема. — Там ничего еще нет, кроме камина и двух кресел. Но что еще надо к хорошей сигаре?
Когда родственник вернулся с ящиком сигар, размером чуть поменьше ящика для плотницких инструментов, Юра стоя просматривал листок, взятый им с каминной полки, у ног его повиливал джинсовый зад внучки Берии, подбрасывающей в огонь сосновые поленья. На листке было написано:

Игрок Дагинея и Бог Смерти

Каменные сердца. Трубя кровью в кругу камней, слон умер. Стал черными точками в желтых глазах Судьбы. Среди проституток, воров и безжалостных нищих. Муха влетела в грязный притон, где игрок Дагинея бросает слоновые кости.
— Ты надоел, — сказал игрок Дагинея, пытаясь прихлопнуть муху, — лети к выгребной яме.
— Твоя жизнь и есть выгребная яма, — сказал Бог Смерти, — в жизни не видел такого дерьма, как ты.
— Жизнь воняет, — сказал игрок Дагинея, — но мне нравится этот запах. — И сгреб выигрыш.
Одноглазый вор заскрипел зубами. Проститутка хихикнула, учуяв радость ножа.
— Вдохни, — сказал Бог Смерти, — и отдай мне дыхание жизни.
— Ты сказал, — ухмыльнулся игрок Дагинея, — а теперь, попробуй, возьми. — И, вдохнув запах волос проститутки, выдернул из них шелковый шнур и повесился на потолочной балке. Дыхание жизни замерло, запертое в его груди.
— И долго ты так провисишь? — ухмыльнулся Бог Смерти, кружась перед его синим лицом.
— Пока не закончится нить Времени, — молча сказал Дагинея, — я буду сучить ее своими ногами. Мгновение без Смерти — это Вечность. Я связал тебя в этом мгновении, Смерть.
И Бог Смерти неподвижно сел у ног Дагинеи.
Умирающий слон встал. Охотник опустил занесенное копье. Птичка поперхнулась проглоченной бабочкой. Зарыдали наследники.
Прекратились войны. Родились монстры. Рыбаки утопились в море и молча смотрели на бессмертных рыб. Ни одно дерево не упало в лесу. В тишине кружились черные точки в гаснущих глазах Судьбы.
И загрохотал гром, и раздвинулись синие тучи, явив лик синего Шивы.
— Оставь его, — бросил вниз Шива, — иначе все погибнем. Брось этого гада, мы возьмем его в следующий раз.
И муха, жужжа, взлетела с посиневшей ноги Дагинеи.
Что такое Время? Что такое шнурок с волос проститутки? Он лопнул, и Дагинея свалился среди окурков и перевернутых чашек.
Что такое Время? Где оно? Никто ничего и не заметил. Игрок Дагинея снова бросает кости в кругу проституток, воров и безжалостных нищих.

— Что это? — спросил Юра.
— А, это так, — махнул рукой родственник, усаживаясь в кресло. — Пришло в голову, вот и набросал. Воткну в какой-нибудь роман, не пропадать же хорошему анекдоту.
— Ты бы меньше разбрасывался своими мыслями, — вдруг сварливо сказала внучка Берии, — а то я когда-нибудь разожгу ими камин.
— Природа обновляется огнем, — наставительно заметил автор, — а мои мысли летают на крыльях ветра.
— Так что же такое время? — спросил Юра, закуривая золотую кубинскую “корону”. — И где оно? Даже если совершенно безвозмездно, при чем тут ****ский шнурок?
— Память о том, что было, мы называем Временем, — ответил родственник. — И в ней храним все время во вселенной. Память, подобно хронометру, фиксирует процесс, происходящий в нем самом. Время начинается вместе с человеком. Вне человека вселенная феноменов не существует, а только ноумены вне времени. Фикции, с точки зрения человека.
— Хорошая позиция, — кивнул Юра, покуривая сигару и неожиданно получая от этого удовольствие. — Чего я не хочу, того и нет. Это индусы придумали?
— Это никто не придумывал, — ответил родственник, — потому что это так и есть. Это знали всегда, все, кто вообще умеет думать. Никто не слышит шум дерева, упавшего в глухом лесу. Поэтому оно вечно стоит или вечно лежит, пока не придет наблюдатель.
— Может, его и нет? — псевдозадумчиво спросил Юра, которого забавлял этот разговор.
— Оно есть, как ноумен, — родственник поднял вверх палец и с удивлением на него посмотрел. — Как фикция твоего сознания, полагающего, что где-то такое дерево должно быть. И оно начинает быть, вместе со своим прошлым и будущим, как только ты споткнешься о него ногой или лбом. В этой точке спотыкания, точке настоящего, существует мир феноменов. Из него человек выращивает свою вселенную и рвет с нее плоды, а потом жалуется, что кто-то подсунул ему червивое яблоко.
— А можно ананас? — спросил Юра в пространство.
— Ананас! — произнес родственник. И через несколько мгновений в пространстве, освещенном розовыми отблесками камина, появилась белая рука внучки Берии с огромным золотым ананасом в ней.
— Вот так работает эта машина, — удовлетворенно сказал родственник, — а попробуй-ка, закажи ананас на Луне?
— Никто тебя и не услышит, — кивнул Юра, принимая ананас и не зная, что с ним делать.
— Вселенная без человека, это застывшая глыба льда, где ничего не происходит, — сказал родственник. — Там и времени-то нет, не то, что ананасов. Но мы постоянно умудряемся извлечь оттуда совершенно ненужные нам вещи. Или выращиваем дерево, специально, чтобы на нем повеситься. Умоляю тебя, Юра, ешь ананасы, рябчиков жуй и вообще… — он поглядел на выразительный зад внучки, которая помешивала кочергой в камине. — Только не заплывай за буи и не набросай мне тут кукушкиных яиц.

Глава 6.
В которой слышен
звон логических цепей.
— Нет, ты только посмотри, ну, ты видел такое!? — Бутто бросила Юре на рабочий стол толстый цветной таблоид. Юра скользнул взглядом по большой размытой фотографии, потом по дате.
— Я это уже видел в натуре, — ухмыльнулся он, — только даты что-то не сходятся.
На фотографии, на фоне нечетко тусующейся толпы, был изображен дальний родственник с дико выпученными глазами, размахивающий над головой чем-то подозрительно напоминающим мотоциклетную цепь. Надпись внизу гласила: “Знаменитый украинский писатель избивает соотечественников возле украинского посольства”.
— И на что это будет похоже? — зловеще спросила Бутто. — Это говно уже бродит по Интернету, как вирус. А завтра журналюги докопаются, что он имеет к нам отношение.
— Не суетись, Катька, — рассеянно ответил Юра, внимательно всматриваясь в фотографию помельче. — У него другая фамилия. А у тебя уже четвертая. Не считая партийной клички.
— А тебе нужно, чтобы тебя связывали с этими хохляцкими разборками, тебе нужно?! — не унималась Катька.
— Абсолютно не нужно. Но кому-то, может, и нужно, — ответил Юра, роясь в столе в поисках большой лупы. — А с каких это пор он стал знаменитым писателем?
— Да он кипами вывалил свои книжки на книжном рынке, — возмущенно сказала Катька, — и торговцы взяли, потому что он отдал их по цене макулатуры. Он сам издал их за свои бабки, в какой-то полуподпольной типографии. И вряд ли кто-то заплатил какие-то налоги. Книжек — море, а тираж указан — 150-200 экземпляров.
— Юбка не на месте и в руке пятак, — задумчиво сказал Юра, сравнивая фото общего плана потасовки с крупным изображением родственника. — Что-то тут не так. И с цифрами и с фактами.
На крупном фото был изображен явно родственник — его лысый череп, со стекающим по нему плевком, его распяленный в крике щербатый рот. Но цепи Юра, определенно, не помнил. Не было цепи. У человека на общем плане, в левой, опущенной руке, был флаг, а в правой, поднятой над головой, — завязанная кольцом красно-синяя бандана. Не цепь. Да и вся ситуация на общем плане заметно отличалась от той, что Юра видел воочию. Здесь милиция была в зимнем камуфляже, а тусовище происходило не прямо у ворот посольства, а на фоне какого-то невыразительного фасада.
— Что не так? — спросила Катька, — ты что, его рыла не узнаешь? И лапсердак его, — она ткнула пальцем в фотографию помельче. — Такого лапсердака во всей Москве не найдешь, он его на мусорнике подобрал.
— А это кто ему подобрал? — Юра ткнул пальцем в цепь на большом фото. — Я там был и все видел, не было никакой цепи. Если ее вставили компьютерщики, так у них будут большие проблемы, цепью на мента махать — это тебе не фунт изюму. И камуфляжа на ментах не было, и произошло это больше трех недель назад. Так чего эти падальщики ждали? И как они сделали эти фотки, если только их не впарил им кто-то сильно умный? Они уже дождались, они себя перехитрили, я тебе точно говорю, вор у вора цепь украл.
— Кто у кого? — Бутто непонимающе выкатила голубые глазищи.
— Ну, я не знаю, — сказал Юра, глядя в сторону, — кого тут считать большим негодяем. Не имеет значения, кто сделал цепь и соединил два мордобоя. В любом случае, проиграл тот, у кого эта цепь оказалась на руках. Она имеет все шансы стать золотой, для того, кто выиграл. Возможно, он уже суетится по юридическим конторам и снимет большую деньгу со всей цепочки, по которой эта цепь прошла. Ферштее, дарлинг?
— Нет, — честно ответила Бутто.
— Утром деньги — вечером стулья, — разъяснил Юра, — для господ присяжных заседателей.
— Так он будет сидеть или нет, я не поняла? — спросила Бутто.
— Кто? — спросил Юра.
— Автор!!! — заорала Бутто.
— Автор чего? — спросил Юра.
— Того, кто заварил всю эту кашу! — простонала Бутто. — Тьфу, черт!
— Сомневаюсь, есть ли у него автор, — задумчиво сказал Юра, — и не сомневаюсь, что сидеть никто не будет. Журналюги скажут, что это случайно так получилось, ну, петля времени, лента Мебиуса. Не очень-то и похоже на цепь, просто брак печати. Но под столом переговоров скинутся. А борец за права в петлю не полезет, а возьмет, сколько дадут, и пойдет себе дальше, по зигзагу удачи. Солоно хлебать других умников.
— И никто-никто не пострадает? — тоненьким голосом спросила Бутто.
— Есть тысяча способов безнаказанного отъема денег, — усмехнулся Юра, — и ни одного безболезненного. Совсем, как у дантиста.
— Может, он теперь хоть зубы себе вставит, — сказала Бутто, с новым интересом посмотрев на фотографию родственника.
— Непременно, — кивнул Юра. — Он зарабатывает себе этим на жизнь.
— Он такой дурной или такой умный? — спросила Бутто.
— Первое слово имеет несколько значений, а второе никакого не имеет, — сказал Юра. — Этот, ну, который “карету мне, карету”, он что, умный? Приехать в столицу, нарезать всем правды-матки, со всеми разосраться и быть выпихнутым коленом назад в провинцию, это что, от ума-то горе?
— А ты знаешь, мне нравится этот автор, — вдруг призналась Бутто. — Я уже две книжки прочитала, мне почитатели подарили. И друзьям моим нравится.
— Вы что, всем скопом подсели на Грибоедова? — невинно спросил Юра.
— На Говноедова, — огрызнулась Бутто.
— Хороший псевдоним для автора, — кивнул Юра, — он только этим и занимается, когда не пишет пальцем на стене общественного туалета.
— Правду пишет, — сказала Бутто.
— Правду, — согласился. Юра, — но его правда кружится в объятьях лжи так, что брызги летят. Меня тошнит.
— Ты посмотри, какой чувствительный, — удивилась Бутто, — прям, как Сартр. А что делать, если с какой стороны ни посмотри — везде жопа?
— Это у тебя-то? — ухмыльнулся Юра.
— Нет, у тебя, — огрызнулась Бутто, — вместо головы. Его раскручивать надо, если он становится модным.
— Падающего подтолкни, а на неупавшего обопрись, — кивнул Юра. — Только он и без нас как сыр в говне катается, обопрись на такого.
— А говоришь, что не заразился его фекальным взглядом на вещи! — расхохоталась Бутто. — А ты знаешь, что вы, вообще, похожи?
— Как ты это можешь знать, ссыкуха?! — неожиданно разозлился Юра.
— Вы, мужики, вечно конкурируете и меряетесь ростом, как дворовые пацаны, — сказала Бутто, ничуть не обидевшись. — Даже если вам по сто лет. И не замечаете, что топорщите перья перед собственным отражением, как петухи перед зеркалом, вы вообще ни черта вокруг не замечаете. А если замечаете — так уже сошли с круга. А женщина стоит в центре круга, она смотрит на мужчину, даже если смотрит в зеркало, ты понимаешь это? Ты слушай, пока у меня есть желание открывать тебе тайны, а то так и помрешь девственником. Женщина видит все, но хрен вам скажет, потому что гоняет мужчину на корде, и ей это выгодно. А вы видите только ее жопу, которая и есть ваше лицо, на самом-то деле. Вот это и есть суровая правда жизни — в круге, в квадрате и в кубе. Та самая правда, за которую ты так злишься на себя, на меня и на нашего родственника. Видала я много раз, как за эту правду настоящие мужчины бьют и баб и друг друга и по морде и по жопе, а потом бьются головой об стенку. И не катаюсь я как сыр в счастье, если ты так думаешь. Бабки есть, а счастья нет. А родственник этот гадский, с драной задницей — счастливый! Ну почему у него такая счастливая морда, а?!
В ходе этого монолога Бутто, опытная актриса, накрутила себя достаточно хорошо и даже блеснула слезой в конце. Но и Юра, опытный продюсер, понимал цель и смысл драматизации. Катька была заинтересована, наезд на автора был просто камнем, брошенным с целью стронуть лавину и посмотреть на реакцию Юры. Катька унюхала что-то на своих заснеженных телевершинах — родственник, определенно, пошел наверх.
Глава 7.
Шекель сильно девальвировал
за последние 2000 лет.
— Скажи, по-честному, сколько раз ты бил морды здесь, в Москве? — спросил Юра.
— Ни разу, — не моргнув глазом, ответил родственник. — Мне били, признаю. Местное хулиганье. Я всегда страдаю за правду.
— Местное хулиганье — это местные украинцы? — уточнил Юра.
— Эти украинцы — пятая колонна Америки в России, — пояснил родственник.
— А те? — Юра кивнул за окно, где во дворе разминались гирьками несколько угрюмых парней в черных шароварах.
— А те — честные патриоты, — ответил родственник.
— Националисты? — уточнил Юра.
— Самые главные националисты в Украине — евреи, — ухмыльнулся родственник, — из числа умных. Они понимают, что жить надо дома, а не в Африке. Они выучили мову, не стыдятся пейсов и пашут как звери — у себя дома. А половина щирых украинцев пашет на поляков или на австрийцев, и оттуда, блин, голосует за “лучшую” Украину. Если дать шанс украинским жидам, они всем нам помогут устроиться по-человечески у себя дома. Как в Америке. Тот, кто тронет украинских жидов, будет иметь дело вон с ними, — он мотнул головой за окно.
— Они что, сионисты? — удивился Юра.
— Все добрые христиане слегка сионисты, — ухмыльнулся родственник, — оттуда же все пошло. А все честные патриоты — всегда донецкие.
— Так это они били нечестных патриотов возле посольства? — Юра кивнул на Катькин таблоид, лежащий между ними на низком журнальном столике.
— Ни в коем случае, — твердо ответил родственник. — Они придерживаются принципа ненасилия. Но иногда приходится защищаться от распоясавшихся хулиганов. Распоясавшиеся хулиганы выбили мне зубы и плюнули на плешь. Это недопустимо. Я буду жаловаться в международные организации и лично господину Лужкову. Необходимо обуздать террористов и выправить им моральный хребет. Между прочим, они представляют серьезную опасность для мирных жителей Москвы. Эти гады возят в своих машинах оружие, боеприпасы, наркотики и презервативы с изображением членов Государственной Думы. О чем я уже настучал в соответствующие органы, — родственник широко улыбнулся, — с указанием автомобильных номеров. Пусть поездют.
— А цепь? — напомнил Юра.
— И за козла ответят, — кивнул родственник. — Они начали полномасштабную кампанию по дискредитации молодой украинской демократии. Меня. Я уже отправил гневные письма во все издания, до которых дотянулись мои слабые волосатые руки, изнемогающие от борьбы. Да я не то, что цепь, я гвоздя сроду в руках не держал и не втыкал его никому в задницу! Что может подтвердить любой честный донецкий патриот здесь и по всему миру, и в московском городском суде. Да я бы не знал, как и выглядит мотоциклетная цепь, если бы мне не показали друзья, как ею пользоваться, совсем недавно. Я мухи не обидел, я жертвую на строительство храма Непорочного Зачатия, о чем у меня имеется справка, а они мне — на плешь! Мне, следующему по пути Джавахарлала Неру и Авгостиньо Нетто?! Не оставлю без сатисфакции, без штанов оставлю, — родственник удовлетворенно приложился к бокалу с коньяком. — Хочешь настоящие украинские шаровары? Правда, они будут слегка подмоченные, но такая уж у них репутация.
— Спасибо, не надо, — поскромничал Юра, — мне хватает украинского сала. Кто-то присылает его маме, и мама меня угощает. А я угощаю своего бультерьера.
— Да ты циник! — возмутился родственник. — Разве можно кормить салом бультерьера?! Он не должен весить больше 30 килограммов.
— Успокойся, он все равно не ест, — сказал Юра, — и тогда я дарю сало кому-нибудь из знакомых, как очень большой раритет. Берут. На халяву и сало сладкое.
— Беру свои слова назад, не дам шароваров, — сварливо сказал родственник. — Тебе их надо на голову надевать, а в них нет ширинки, чтобы просунуть нос, и ты задохнешься. У тебя нет национального достоинства, вот что я тебе скажу.
— Оно у меня есть, — не согласился Юра, — но очень небольшое. И в мою русскую ширинку пролазит вполне.
— Украина и Россия — братья навек, — горячо сказал родственник.
— Как они могут быть братьями? — удивился Юра.
— А как Киев может быть матерью городов русских? — спросил родственник. — Это же надо, так хорошо знать категорию рода в русском языке, чтобы таким языком писать историю! Да я бы членом лучше написал.
— А чем ее, по-твоему, пишут? — меланхолично удивился Юра. — Вот мы тут сидим, братья в натуре, а не на плакате, и разговариваем, как китаец с дикобразом. Кто и на каком языке нам за это ответит?
— Порвали цепь времен, — кивнул родственник, скользнув взглядом по собственной фотографии в газете, — и еще обвиняют меня в незнании русского языка, когда я посылаю их по-батюшке.
— Завистники, — поддакнул Юра.
Подошел полосатый котище с желтыми, подзаборными глазами, за ним — тибетская кошка, гибкая, как черная змея, с яркими изумрудами глаз. Котище начал тереться о ногу хозяина, кошка аристократически села в стороне.
— Вот, приблудились, — хмыкнул родственник, — знают, к кому идти. Тибетка приносит мне мышей и спит на моих рукописях. Я не препятствую. Кошки – гурманы и чуют гадость, в старину им давали яства, на предмет яда. Если кошка на рукописи повалялась — значит, употребимо.
— Просто эти животные выросли в тяжелой экологической обстановке, — сказал Юра.
— Я тоже вырос в тяжелой экологической обстановке, — сказал родственник. — А тот, кто вырос в другой, пусть поищет себе чтиво полегче, у моих котов мозгов больше, чем у него.
— Надо учитывать читательский спрос, — сказал Юра.
— Если они спросят у меня, сколько раз я дрочил в детстве, я им отвечу, — ответил родственник, — если вспомню. Но, убей, не пойму, почему они с наслаждением вылизывают кровавое дерьмо, которое предлагают им детективщики, не умеющие правильно написать слово “****ь”? А увидев каплю крови в моем романе — падают в обморок? Или со вкусом размазывают ее по всей своей морде — и больше уже ни черта не видят?
— Это ты не видишь, — сказал Юра. — Они поддельные вампиры, им нужна нарисованная кровь. А ты – настоящий, и вызываешь тошноту. Дерьмо, описанное мастером — это настоящее дерьмо, слишком настоящее, чтобы им торговать.
— Ну, вот, — горько сказал родственник, — нет у меня в этом мире друзей, кроме приблудного кота.
Кот заурчал и заулыбался под его нежными пальцами.
— Да он улыбается! — изумленно сказал Юра.
— Точно, — кивнул родственник. — Коты, собаки и лошади улыбаются. А из людей: Джоконда и Будда. А вот у христиан-
ских святых, включая босса, всегда какой-то прибитый вид, ты не находишь? Они страдают. А мы не страдаем? Так на фига нам их перекошенные морды? Если уж я отстегиваю кому-то на Царствие Небесное, так я хочу, чтоб мне умели хотя бы сказать “she-e-e-et” за мои сребреники. Иуда вон сделал им Бога за свои сребреники — и попал в Книгу Рекордов.
— Сейчас уже нечего продавать, — усмехнулся Юра.
— Да разве не сказал вам сам Большой Босс, что вы — боги? — изумился родственник. — И кто кричал на каждом перекрестке, что Он — Сын Человеческий? Так кого же вы распинаете каждый день, продавая себя за тридцать сребренников Синедриону, в котором сидят податели благ земных? Ты сам покупаешь и продаешь людей, включая самого себя, в своем фирменном синедриончике, нет? Знаешь, я не удивлюсь, если Иуда удавился на таком же фирменном шнурке от креста, что и на твоей шее. Кайафа сделал Иуду, Иуда сделал Христа, а тридцать сребреников раскрутили шоу, которое продается уже 2000 лет! Ты ничем не отличаешься ни от них, ни от моей внучки Моше Даяна, кроме того, что шекель сильно девальвировал с тех пор.
— А где она? — поспешно перебил Юра, уязвленный неожиданно и неуместно этой шутовской болтовней.
— Я уговорил ее помыть волосы, — ответил родственник. — Если сумеет продрать свои патлы, то часа через четыре явится нордической принцессой. Ума не приложу, откуда у таких девок такая роскошная волосня? Другие каждый день шампунями моются, а утром посмотришь — три пера, просто страх Божий.
— А откуда у твоего кота такая морда? — спросил Юра. — Больше, чем у моего бультерьера.
— Это потому, что украинским салом не брезгует, — укоризненно сказал родственник. — Но у принцессы попа все равно больше. Ты будь с ней поосторожней, она закончила факультет психологии в Санкт-Петербурге, потом болталась с лохотронщиками и умеет охмурять людей. Кушай сало, и будет у тебя от этого такое лицо, что никакие враги не страшны. Хрущев, Вий, Наш Президент и Валера Леонтьев кушали сало — и посмотри, какие лица!
— Что-то я не видел у тебя сала, — сказал Юра.
— У бойцов есть, — родственник кивнул за окно. — Они не такие изысканные, как мы с тобой, рябчиков не жрут, у них все свое за пазухой и на мотоциклах: сало, водка и цепи. Поэтому и пацифисты, врагов у них нет.
— Они слегка похожи на бандитов, — понизив голос, заметил Юра.
— Все нормальные патриоты слегка бандиты, — объяснил родственник. — А как же ты будешь родину защищать, если у тебя нет ножа и пистолета? Кто ее будет защищать? Армия, что ли? Не смешите меня. Это у вас, в России, есть атомная бомба. А нам приходится полагаться только на свои мозолистые руки.
Глава 8.
Солнце красит нежным светом.
На следующее утро Юра проснулся поздновато — давала себя знать тяжелая экологическая обстановка дня, легко перетекшего в ужин с пацифистами и нордической принцессой. Однако подаренное родственником “ноу-хау”, нащупанное дрожащими пальцами в кармане брошенной на ковер рубашки, мгновенно привело его в норму, и Юра ринулся в бой за место под солнцем, оставляя неудачникам кислятину традиционных опохмелок и обочину, жизнь расцвела яркими красками на угрюмом лбу декабря и понеслась вскачь, звеня морозными копытцами по магистрали дня.
Елена всегда вставала поздно и никуда не опаздывала, сидя у себя на кухне с чашкой “мокко”, она заканчивала уже пятый роман дальнего родственника, купленный на базаре, Павел, который выполз из постели, только чтобы посетить туалет и выпить кофе, вдумчиво одолевал четвертый. Им нравилось.
Елена задумалась, заложив пальцем страницу. Естественно было предположить, что, оказавшись в столице, дальний родственник будет искать протекции. Ничего подобного не произошло. Елена никогда не опаздывала, но она уже ждала достаточно долго, а между тем циркулировали слухи, что родственник резко пошел на подъем. Елена подвинула к себе блокнот и сделала пометку — связаться с Юрой и разведать координаты восходящей звезды.
Юрина мама с недоумением рассматривала письмо из ближнего зарубежья, только что пришедшее с утренней почтой, — в нем сообщалось, что дальний родственник считался умершим уже лет десять как — возможно, в результате какой-то бюрократической ошибки.
У Бутто был прямой эфир ночью, но сейчас она сидела в темном кабаке, который так и назывался — “Темный Кабак”: спать было не время. Сюда не проникало ни зги утреннего света, пространство едва освещалось ядовито-зелеными люминесцентными трубками.
— Ты видишь этого гоблина? — Бутто ткнула зеленым ногтем в лежащую на столике газету.
— Ну, вижу, — ответил сидящий напротив бородатый парень в непроницаемо-черных очках.
— Сегодня позвонишь мне на передачу, — сказала Бутто, — и громким, взволнованным голосом попросишь рассказать o нем.Прочитай статью. Не забудь упомянуть о том, что, как тебе известно, — это мой родственник.
Издатель Саломасов был кузнец своего счастья и звенел молотом по наковальне с раннего утра. Он первым уже получил из Нью-Йорка весть, которая сделает известным в своем отечестве пророка, чья морда, смахивающая на один из “орешков” Брюса Уиллиса, со страниц развернутой перед Саломасовым бульварной газеты вскоре прыгнет на обложки глянцевых журналов. Надпись красным гласила: “Известный писатель спасает девушку из объятий пламени и льда!!!” Лысый прохиндей был в одной белой майке, с мазками гари, мужественное лицо повернуто в объектив, на мускулистых руках — девица, белокурый ангел, с трогательно просвечивающими через мокрое платьице грудками. Сообщалось, что писатель извлек это сокровище из загоревшегося автомобиля, упавшего с моста, проломив лед. Кто-то, совершенно случайно, запечатлел событие подвернувшимся под руку мобильником.
“Кто-то пиарит этого типа, что стоит немалых средств”, — подумал Саломасов. Саломасов уже знал про скандальное фото возле украинского посольства и знал, что писатель купил дом Городецкого, после чего у него не могло остаться слишком много денег. Но писатель был донецким, а издатель достаточно хорошо знал экономическую географию, чтобы понимать — от Донецка до Солнцева рукой подать, и леший знает, какие у него могут быть авуары. Саломасов, вообще, все обо всех знал, но у забора дачи в лесу его осведомленность заканчивалась — там начиналась сумеречная зона, там бродили лешие в черном и русалка висела на ветвях — голая, насколько можно было рассмотреть в бинокль, туда захаживал Юра Чернецкий, но из него клещами ничего нельзя было вытянуть, а нанятым детективам обломали зубы о частокол из заостренных бревен.
Но время звенело золотыми подковами по черепам отставших, и завтра будет поздно лезть на стенку — останется только биться об нее головой. При таких темпах писатель вполне мог выйти на финишную прямую сам, плюнув на стонущего на обочине Саломасова. Уже постанывающий, Саломасов не располагал достаточными средствами, чтобы старать золотую жилу в одиночку, и не мог платить такие гонорары, как “Фалькон”. Пойти же на совместный проект с мощными российскими издательствами — значило быть вскоре выкинутым из бизнеса под любым благовидным или неблаговидным предлогом. Таким образом, единственной возможностью сохранить свое посредничество между автором и “Фальконом” или любой другой акулой — было уболтать американцев на совместную раскрутку автора здесь, в Москве. И Саломасов потянулся к компьютеру.

Глава 9.
Дальний родственник
дает представление в варьете.
— Нет, нет и нет, — сказал родственник. — И не уговаривайте. В молодости я работал в театре оперы и балета, настодоел он мне до чертиков. Там царят особые нравы, двое солистов хора и один заслуженный дирижер постоянно пытались у меня отсоснуть. Я им и тогда не дал.
— Не может быть, — сказала Елена.
— Уверяю вас, — ответил родственник, — вечно юными в этом шоу остались только нравы, времен Людовика XV-го, все остальное устарело на столько же лет. Зачем рейтузы в обтяжку и пачки нараспашку? Затем, что французским аристократам хотелось насладиться всеми деталями искусства из партера, цивилизованно посасывая леденец. Затем эту манеру вместе с французским язычком восприняли и русские аристократы, смотреть на голых баб и мужиков в бане было неинтересно. Сегодня в партере сидят вчерашние мужики и бабы в нарядах с чужого плеча и за свои бабки полагают себя аристократами. А цивилизованный человек идет на порно-шоу и наслаждается там простыми радостями тела, без всяких па-де-де.
— Да что вы мне лекцию читаете!- возмутилась Елена. — Я искусствовед, чтоб вы знали! Никто вам не предлагает смотреть, как груда костей стучит по доскам пуантами. Я настоящее варьете вам хочу показать, венское. Канкан. Ноги. Кружева.
— Панталоны, — вставил родственник.
— Без панталонов я могу вам показать в другом месте, — сказала Елена.
— А можно я возьму с собой экономку? — спросил родственник. — Она никогда не видела канкан.
— А что она вам экономит? — без энтузиазма спросила Елена.
— Обычно она экономит мне на варьете, — ответил родственник. — А Юра будет?
— Юра? — удивилась Елена. — Юра — владелец этого театра. Вы его в любом случае увидите, если еще не насмотрелись.
Через несколько минут перезвонил Юра.
— Я слышал, ты пригласил Елену в варьете? — сказал он. — Так имей в виду, что Павел потащится за ней.
— Пусть вдвоем тащатся, — помедлив, ответил родственник, — я ничего не имею против Павла.
— Ну, тогда лады. Я рад, — сказал Юра.
— А мне можно выступить? — спросил родственник.
— А с чем ты собираешься выступать? — изумился Юра.
— Спою, — ответил родственник, — в молодости я пел в церковном хоре.
— Ты это серьезно? — спросил Юра.
— Абсолютно серьезно, — ответил родственник, — вторым голосом.
Юра помолчал, потом расхохотался.
— А что? “Знаменитый писатель, завернувший к нам на огонек, споет нам шансон из церковной жизни!” Народу может понравиться. Что тебе для этого надо?
— Надежды маленький оркестрик, — ответил родственник, — мандолина, гитара и бас. Любая тройка лабухов, которая сможет мне на слух подыграть. Ну, “до-ре-ми-до-ре-до”, усек?
— Только без мата, — предупредил Юра. — Будет тебе тройка, будет и свисток. Приезжай.
— Я сделаю твой лабаз знаменитым, — сказал родственник.

О, варьете! Если есть на свете что-то, по-настоящему веселое — так это варьете! Цирк сдох, цирк превратился в темницу для унылых зверей и потных гимнастов. Залы, где без ума от собственного остроумия веселят публику профессиональные смехачи, напоминают похороны, где по случайности включили магнитофонную ленту с записью: “ха-ха!”. Только варьете осталось таким как всегда. Там все еще пахнет настоящим шампанским и пудрой с женских плеч — даже если она и осыпалась век тому назад, и если в брызгах музыки там не играет дух короля вальсов — значит, вы просто не туда попали.
Дальний родственник и его белокурая дама попали — туда. Их появление прошло относительно незамеченным, хотя несколько лиц повернулись, привлеченные красотой девушки, в тени которой скромно поблескивала лысина и бриллиантовая розетка в петлице кавалера. Кое-кто отметил, что где-то уже видел лицо над розеткой, но принадлежало ли оно внезапно побородевшему Брюсу Уиллису или кому-то еще, вспомнить затруднился. Затаив дыхание, следил Юра, как пара проследовала к отведенному ей месту, — чуяло сердце Юры.
После канкана, казалось, уже ничто не может расшевелить публику, ни один нормальный человек уже не может шевелиться после канкана, он только вытирает сладостный пот со лба и говорит — “ах!” Юра специально воткнул родственника сразу после блистательных венских девиц, надеясь, что истомленная публика простит, если что не так, и похлопает, если повезет — между бокалом шампанского и семгой.
Но лысый кавалер знал, как подставлять дам — и остался на месте, когда луч света выхватил из темноты их обоих. Дама встала — вспыхнула диадема в волосах.
— Алле! — выкрикнул конферансье, понятия не имея, что говорить дальше. Платье дамы упало к ее ногам.
— Аххх!!! — сказал зал. На ней была узкая полоска серебра — между ног. Груди торчали и покачивались, у левого бедра сияли кошачьи глаза кавалера. Внезапно она оказалась на сцене, в зале тихо хлопнуло, в воздухе пополз голубой дым, она потянула полоску серебра вверх, зал замер. А полоска все тянулась и тянулась, пока не стало видно, что это — змея, в зале раздалось тихое пение. Сердце замерло у Юры в груди, но он кивнул музыкантам. Музыканты переглянулись, виолончелист медленно повел смычком по струне, вытягивая из нее вибрирующую ноту. Вдруг нота лопнула — змея молнией метнулась вверх — и обрушилась вниз серебряным канатом. Лысый продолжал петь. Гитарист осторожно взял пару аккордов, вздохнул барабан. Девушка, совершенно обнаженная, начала крутиться на канате. Круги становились все шире и шире, пока она не исчезла где-то под потолком. Лысый запел громче. Музыканты смолкли, уже не пытаясь нащупать связь с происходящим. В полной тишине подвешенное на канате тело рассекало воздух над головами ошарашенной публики. Слепо метались лучи прожекторов. Раздался виолончельный звон — виолончелист уронил инструмент, что-то хлопнуло, с неба посыпался дождь цветов. Люди брали их в руки, нюхали — это были настоящие алые розы. Вдруг девушка появилась между ними, одетая в свое черное платье. Юра со свистом выпустил воздух из груди. Пока ее еще никто не видел, кроме него. Она пошла через зал, как тень, зачем-то нагибаясь то тут, то там к занятым цветами людям. Вспыхнул свет — она уже стояла рядом с лысым.
— Пус-сти, — прошипел Павел, ногти Елены впились ему в кожу сквозь рукав пиджака.
— Ахтунг! — завопил лысый, это был совсем не тот голос, что сопровождал полет змеи. — Айн кунштюк, медам энд месье!
Собравшиеся в зале медам энд месье голоса ярмарочного зазывалы сроду не слышали, но узнали сразу. Размахивая над головой черным пластиковым мешком для мусора, лысый взлетел на сцену.
— Леди-и-ззз ет джентльмен! Озарим фантазмом сумерки уходящего года! Па-а-а бездорожью! К вам прибыл Дед Мороз! Па-а-а тундре! Он подарки вам привез, без туфты и ваты! — с этими словами лысый вывалил из своего мешка на сцену груду бумажников, ридикюлей и колье.
В зале раздался ропот, шевеление, затем неуверенные смешки. Несколько джентльменов с решительным видом направились к сцене.
— Пожалуйста, дамы и прекрасные господа! — заорал Дед Мороз, приплясывая и тряся пустым мешком. — Оставьте хоть что-нибудь, как воспоминание о вашей щедрости! Мне и моей Снегурочке! Мы не можем вернуться в свою Лапландию совсем голимые, у нас отмерзнут валенки! Я вас умоляю! Киньте по одной розе в мой большой мешок! На прокорм моим бедным оленям! Всего лишь одну алую розу за кошель золота! Одну розу — и забирайте ваши бриллианты, у меня своих полная Лапландия! Налетай, торопись, самый выгодный чейнджь в мире, скоро закрываем!
Вслед за решительными джентльменами к сцене, толкаясь и хихикая, повалила толпа.
— Иди за кошельком! — прошипела Елена в ухо Павлу.
— Да не было у меня никакого кошелька, — отмахнулся Павел.
— Иди за кошельком! — еще пронзительней прошипела Елена.
Секьюрити застыли у дверей с напряженными лицами, Юра нервно переминался с ноги на ногу, не зная, то ли кивнуть им, то ли оставить все как есть.
Но у Деда Мороза все было схвачено, Снегурочка безошибочно вручала владельцу его вещь в обмен на цветок, вскоре груда ценностей исчезла, а мусорный мешок наполнился розами.
— А теперь, мои щедрые дамы и господа, — крикнул лысый, — разоблаченная Исида! Никакой магии и колдовства! Ведь должно же быть в этом мире что-то настоящее?!
С этими словами он вывалил из мешка груду стодолларовых банкнот в толстых банковских пачках.
— Кукла! — насмешливо крикнули из зала.
Лысый мгновенно схватил пачку и швырнул ее в голос. Там зашелестело и смолкло. Обратно швыряться пачкой насмешник не стал.
— Вот, — сказал лысый, — чем я одарил вас взамен за ваши цацки, среди которых не было ни единой настоящей, и толстые кошельки с тощими рублями.
— А если у кого-то остался на руках ваш вексель? — толстый господин из зала помахал над головой смятой розой.
— Я не оставляю векселей, — вежливо улыбнулся лысый, — он просрочен, лавочка закрыта.
После этого он медленно спустился со сцены, оставив за спиной кучу денег, и под руку со своей спутницей покинул зал.

Глава 10.
Дальний родственник продает правду и платит за собственный автограф.
— Ты оставил у меня в варьете мешок фальшивых баксов, — сказал Юра.
— Ничего подобного, — возразил родственник. — Там были и настояшие. Все, как в жизни. Зато на фальшивых был мой подлинный портрет. Скоро такие сотни станут раритетом и пойдут за штуку. Драка была?
Несколько мгновений Юра пытался сдерживаться, потом не выдержал и расхохотался:
— Была. Скромненькая такая драчка, интеллигентная, но была. Баксы-то почти идентичные, кроме портрета, пока разобрались — поотдавили друг другу ноги и губную помаду.
— Ты там у себя объявление повесь, — сказал родственник, — что у пострадавших через целование моих портретов я готов их выкупить по номиналу. Конечно, меня не будет дома, но пусть знают наших. Непострадавшим на пиво и так хватит, если ума хватило не выплеснуть его вместе с ребенком.
— А если нашелся такой умный, что уже пришел? — меланхолично спросил Павел, доставая из кармана объемистый пакет, — и принес с собой все, что удалось сгрести с полу? Что ему делать со своим счастьем?
— Да,- встряла Елена. — Почему у всех счастье, а у меня нет? А кто тебе подал идею насчет варьете?
— Продал, — грустно сказал родственник, глядя на знакомый черный пакет. — Раскрутишься тут с вами…
Этот поучительный разговор происходил в третьем часу ночи после бенефиса в варьете, на даче Городецкого. В большой, пустой комнате стояли кресла для присутствующих и густой дым их сигарет. Серебряная змея свернулась на коленях у хозяина — это было единственное, что принадлежало ему в этом холодном доме. Огонь камина, бросая отблески на серебро, не мог согреть его, здесь можно было согреться, как на кладбище зимой — только водкой. Или работой, если ты не покойник.
— Ну, ты змей, Павел, — сказал родственник.
— Научишься тут крутиться, под пятой, — вздохнул Павел. — У меня тут двести штук твоих портретов, что не унесли на сувениры. На штуку согласен. Три сотни я себе уже отлистнул, в моей пачке затесались. Итого, с тебя семьсот баксов. И автограф, — он вытащил из другого кармана книжицу в ядовито-зеленой обложке, — по-родственному. Ты становишься знаменитым, поверь моему нюху.
— Вот, жизнь, — сказал родственник, доставая из кармана пачку долларов и отсчитывая семь бумажек в руку Павла, — за собственный автограф приходится платить.
— Такая жизнь, — кивнул Юра, — правду иначе не продашь.
— Она приходит в одеждах лжи, — сказала Елена, отбирая деньги у Павла, — чтобы не ходить с голой жопой.
— Ты фетишистка, — заныл Павел, — ты любишь грязные деньги.
— Ты не имеешь на них морального права, — строго сказала Елена, — ты только что выдурил их у порядочного человека.
— Я буду жаловаться, — сказал Павел.
— Жалуйся мне, — сказала Елена, — я же никому не скажу, какая ты сволочь в постели. И никто не узнает, что у тебя встает, только когда ты кусаешь меня за ягодицу.
— Да это ложь! — завопил Павел. — Это у меня вся жопа в синяках от твоей любви, могу показать!
— А будешь гавкать, — сказала Елена, — так будешь и дальше кусать себя за задницу, голыми деснами. Протезы, гад, отберу.
— Где же правду искать? — горько спросил Павел.
— В жопе, — сообщил родственник. — Именно оттуда исходят все наши понятия о правде и лжи, о добре и зле после того, как мы переварили плод познания. И мы гадим и гадим этим на собственную голову, полагая, что это процесс мышления.
— Ну, ни фига себе, — восхитилась Елена, — это ж надо быть таким умным.
— А когда мы думаем, что придумали что-то новое, то всегда находим это в какой-нибудь пыльной книжке, которой вытирали задницу еще наши прабабки, — усмехнулся родственник.
— А прадедки что, не вытирали? — поинтересовалась Елена.
— Женщина — это другое существо. Настолько другое, что с ним нельзя гадить на одном гектаре, — пояснил родственник.
— Вот именно, — внушительно подтвердил Павел.
— Чтобы научиться толком мыслить, надо избавиться от влияния других людей, — сказал родственник, — а ни один мужчина не способен влиять на мужчину так, как влияет женщина, самим фактом своего присутствия в этом мире. Адам был Богом в своем раю, создавшим женщину из своего ребра. Когда Адам любит Еву — он любит себя. Когда Адам ненавидит Еву — он ненавидит себя. Но когда женщина любит или ненавидит мужчину — она любит или ненавидит мужчину. Его. Поэтому и любовь и ненависть ее тяжела.
— Ох, тяжела, — вздохнул Павел.
— Женщина — это бес человека, созданный им самим, — сказал родственник, — о чем сказано во всех древних, ветхих, тысячу раз оплеванных Святых Писаниях мира.
— Глупый, ветхий мужской шовинизм, — фыркнула Елена.
— Да почему моя вера в себя так оскорбляет тебя? — удивился родственник. — Я безгранично верю в себя и исполняю все свои желания. А тебе что мешает? Твоя разделенность мешает. Рай женщины — разделенность с мужчиной, перманентная война с ним, при помощи любви или ненависти. Женщина целостна изначально, она — ребро. А мужчине, чтобы обрести целостность, нужно прекратить войну с собой, перестать быть левым и правым и быть правым всегда.
— Очень удобная позиция, — заметил Юра, — для карманных воров.
— Мне нравится, — умиротворенно сказал Павел.
— А мне не нравится, — сказала Елена, — когда мужчины меняют ориентацию. Пусть они уж лучше руки меняют.
— Это не имеет ничего общего с сексуальными эксцессами, это психический процесс, — сказал родственник. — Изгнать беса, значит, вернуть его на место. В ребро. А не в жопу.
— А когда уже бес в ребро, так на фига тебе вообще какие-то эксцессы? — пожала плечами Елена, — тогда уже все равно, за красных ты или за голубых.
— Ты озвучила классическую позицию женщины — раком, — ухмыльнулся родственник. — Позицию нужности кому-то еще. А целостный человек самодостаточен, ему никто не нужен.
— Как в нужнике, — поддакнул Юра.
— Это поразительно, — сказал родственник, — когда пытаешься объяснить очевидные вещи философскими терминами, никто ни хрена не понимает. Но как только заговоришь о говне, нужнике и жопе — все становится понятным. Вы можете мне объяснить, почему это так? Или мне это только кажется, с моей очковой точки зрения?
— Не кажется, — серьезно сказала Елена, — мы все такие. Только мы молчим об этом. И ты не болтай, пока живешь в мире женщин. Женщина тебя всегда поймет — и использует понятое тебе во вред. Ты умный, у тебя есть баба, которая тебя охраняет. Твой бес. Так полагайся на нее, пока тебе не повыламывали ребра. Потому что в одной бабской глупости ума больше, чем во всем твоем уме.
— Как сказал по такому случаю поэт, — мстительно вмешался Павел, —
Все выпито мое бухло,
И унося мое бабло,
Все бабы сгинули, заразы.
И только стоны унитаза,
Его ночное бормотло.
— Какие бабы? — удивилась Елена. — Какое бабло, Павел? Откуда оно у тебя?
— Да отцепись ты от человека, — вступился Юра, — ведь берет же за душу. Хорошие стихи, лирические. Только теперь уже и унитазы не бормочут в ночи. Они молчат, экономя воду. Такая жизнь.
— У меня еще не все унесли, — сказал родственник.
— Так я ж на что и тонко намекаю, — сказал Юра. — Пора бы уже и выставить мне магарыч. Холодно тут.
Родственник достал из какого-то ящика бутылку водки, охлаждения ей не требовалось, она и так была ледяная.
– Причем тут водка? — сварливо спросила Елена. — Почему меня всегда принимают за извозчика? Павел, я что, похожа на извозчика?
— Нет, — ответил мстительный Павел, — ты похожа на извозчичью лошадь.
Родственник вернулся к своему ящику и достал из него коньяк, шампанское и абсент.
— Так что будем пить?
— Конечно, водку, — сказала Елена, — раз у тебя нет лимонада для дамы.
— Только не говори, что у тебя есть лимонад, — предупредил Павел, — а то она скажет, что дамы пьют только сперму колибри.
— Если ты имеешь в виду себя, так ты размечтался, — сказала Елена.
— Хватит, — сказал Юра, — пейте вы хоть из унитаза, а мне нужен стакан и хоть что-нибудь закусить. Я с утра ничего не ел.
Мгновенно появилось замороженное сало, фиолетовый крымский лук и черный хлеб. И все пошло великолепно, пока Павел не начал прыгать по комнате, изображая колибри, приветствующего восход солнца. После этого все, уже засыпающие, как летучие мыши, загрузились в черный джип с угрюмым водителем, знающим по-русски только слово “блин, дороги”, загрузили Павла, которому родственник сунул в бесчувственный карман пятьсот баксов без своего портрета, и отправились по домам спать.
Так занялся первый день после бенефиса — из искры уже возгоралось пламя.
Глава 11.
Джентльмен вешается
только на веревке из конопли.
Бутто получила информацию в наушник о происходящем в варьете, у нее были везде наушники — и сразу выдала это в эфир, по ходу рассказа о дальнем родственнике. Утренние газеты, имеющие информаторов в любом времени суток, вышли уже со скандальными намеками, и к середине дня издатель Саломасов уже сплавил все это в Нью-Йорк. Деловые американцы задумались, и к вечеру автор, который уже успел прийти в себя после вчерашнего, получил деловое предложение. От умного Саломасова. И согласился с ним.
Разумеется, в дикой свалке, которая происходила в Москве за славу — и деньги, — кустарные потуги провинциала были просто мышиным писком. Но в гигантском бардаке Москвы и мышь могла прокормиться. Акулы всех размеров и всех видов бизнеса начинали с крохи популярности, которая в любой сфере жизни мегаполиса оборачивалась вполне жирным куском. А жирно смазанный усилитель быстро превращал мышиный писк — в ангельское пение, в рев политического трибуна, в авторитетную речь экономиста или великого мыслителя. За то, за что в маленьком городишке хлопали по плечу и подносили сто грамм — в мегаполисе давали деньги. И мегаденьги. В драке за любую толику поп-популярности столичные поп-деятели обнажали на сцене попы, выплескивали в противные лица стаканы воды, ушаты помоев или без затей лупили друг друга по мордасам, иногда прямо в парламенте.
Литературный же бомонд внешне сохранял отстраненность от этих эксцессов. Писарюги и писатессы шипели как коты, бродящие вокруг мусорного бака, и ночью гадили друг другу под порог, но — интеллигентно. На настоящую, большую гадость у них не хватало ни умения, ни мышиных сердец. Они вообще ни черта не умели: ни писать, ни драться, ни работать. Поэтому они щекотали у себя своими перьями, доводя себя и своего читателя до вялого оргазма, такого же скучного, как и они сами. Это, как и подсматривающие за ними критики, они называли — литературным процессом. Даже когда они пытались живописать грязь, у них получались кислые щи пополам с хлоркой или список ненормированной лексики — а нормированную они знали плохо. Они не знали ничего ни о грязи, ни о небе в алмазах.
А провинциальный кустарь знал. Он соединил методы шоу-бизнеса с отчетливым литературным талантом — и попал в очко. Как и любой подлинный писатель — он был актером, лжецом и аферистом, искусство — это золотые наперстки на пальцах шулера. Он приехал в Москву с колодой своих крапленых рукописей и попал туда, где было ему самое место — на ярмарку тщеславия, на вселенское торжище, в великий Город, над которым никогда не заходит солнце, какие бы звезды над ним ни сияли. Он был родственником каждому, кто боролся здесь за кроху хлеба или ведро бриллиантов, он был родственником этому Городу и вместе с ним смотрел в двух направлениях с его башен — и весь мир лежал у его ног.
Но когда он не возносился духом над златыми главами Москвы и не торговал царствами земными, то считал свои бабки. С авансом, обещанным алчным Саломасовым, злата набиралось уже знатненько. И родственник взялся за телефонную трубу.
— Привет, Юра, сколько стоит твое варьете?
— На фига оно тебе? — невнимательно спросил Юра, занятый какими-то делами, — девки продаются в розницу.
— Я не собираюсь отбирать у тебя кусок хлеба, — пояснил родственник, — я хочу его арендовать. И снять там кино, себя экранизировать.
— Постой, постой, — сказал Юра, — это же не последний мой кусок хлеба. Я еще и продюсер, ты что, забыл? У меня авторское агентство, пишем сценарии и продаем по 300 серий в год.
— Да не надо мне 300 серий, мне одной достаточно, — сказал родственник.
— У тебя что, уже достаточно для этого денег? — спросил Юра.
— Я сам себе режиссер, — сказал родственник, — у меня уже все написано и есть исполнитель главной роли.
— Заткнуть всем пасти! — крикнул Юра куда-то в сторону. — Слушай, твоих денег хватит на рекламный ролик, а не на кино. На кино персональных денег ни у кого нет. И вообще, это так не делается. Давай, что есть, а я найду спонсоров, и мы слепим нормальную фильму, лимона на полтора.
— Где ты возьмешь спонсоров? — спросил родственник.
— Я поищу их в ящике своего стола, — хмыкнул Юра. — Это же бизнес, а бизнес без партнеров не делается. Я сам буду твоим спонсором. “Оскара” мы не возьмем и о прокате мечтать нечего. Но мы раскидаем фильму на дисках, вставим туда голых баб и заработаем какую-нибудь мелочевку. А если у спонсоров выйдет недостача, так ты компенсируешь из своих денег. Так идет?
— Идет, — ответил родственник.
— Я так понял, ты продал что-то Саломасову? — спросил Юра.
— Я сам еще не понял, кому я продал. Но Саломасов платит, — ответил родственник.
— Значит, американцы уже издали книжку на русском — для Саломасова и диаспоры. И перевели для себя, — сказал Юра.
— А что там переводить по-ихнему? — хмыкнул родственник. — По-американски даже Анна Каренина будет очень быстро: “fuck&kick”. Они же ни “р”, ни “ж” не произносят, и еще половину алфавита. Вот и приходится говорить жопой.
— Французы тоже “р” не произносят, — заметил Юра.
— Французы картавят для куртуазности, — возразил родственник, — когда надо, они умеют внятно сказать “Реми Мартен”. А ихний великий Золя, написавши “Жерминаль”, умел даже произнести свою фамилию.
— У американцев тоже есть великий писатель — Хью Хеффнер, — сказал Юра.
— Точно, — согласился родственник, — ни “р”, ни “ж”, ни “з”, одни губы и голые жопы. Только это и можно живописать английским языком.
— Не кати бочку на американцев, — сказал Юра, — они богатые. Когда в Штатах выходит книжка, ее быстро экранизируют. Скоро к тебе спонсоры будут в очереди стоять. Я уже встал.
— Так я ж и говорю, что с них взять, кроме баксов, — сказал родственник. — Они, гады, печатают свои доллары на бумаге из льна, ты знаешь? А Россия самый большой производитель льна в мире. Ума не приложу, почему такому великому государству не напечатать себе столько долларов, сколько ему нужно? Давай займемся, а? И не будем торговать своим талантом с этими прощелыгами.
— У меня льна только на пару носовых платков, — с сожалением сказал Юра, — ну, трусы еще есть. Хватит, конечно, чтобы прикрыться, но маловато будет. А из конопли можно?
— Мы с тобой что, преступники? — возмутился родственник. — Мы уважаемые люди. У меня, конечно, есть конопля, как у всякого порядочного человека. Но я ее вдумчиво курю, а не перевожу на всякую дурь. Еще, порядочный человек может повеситься на веревке из конопли — если не выгорели дела. Джентльмен не пользуется синтетикой.
— Так ты приготовь две, на всякий случай, — сказал Юра, — а я пока начну собирать спонсоров. И мы попробуем сделать доллары традиционным способом — отнять их у штатников.

Глава 12.
Проповедь в катакомбах.
— Ты посмотри, что делается! — воскликнула Елена, тряся перед носом у Павла газетой “Черный Передел”. — Здесь пишут, что наш родственник сегодня будет выступать у них на сборище!
“Черный Передел” была газета юных анархистов-ленинцев, слабо знавших историю, но соблазнившихся жутковатым названием, если бы они слышали что-то про “Готтский альманах”, то решили бы, что это газета конкурирующих с ними “готов”. Елена регулярно и тщательно просматривала бульварные, заборные и подзаборные листки, отлично зная, что самое интересное, как всегда, пишут на заборе, что самая достоверная информация передается ингаляционным способом, как вирус гриппа, а самый лживый телеканал всегда называется “Канал Честных Новостей”.
— Когда сходняк? — поинтересовался Павел, роняя “Букмекерский магазин”.
Елена глянула на часы.
— Да уже началось.
— Поехали, — не задумываясь, сказал Павел.
В большом темноватом подвале стены были залеплены разномастными плакатами. Присутствовали: неизменный Че Гевара, Нестор Махно, Бакунин, Кропоткин и Мао в кепке. Дальний родственник уже размахивал кулаками на освещенной эстраде. Елена восхитилась — это был настоящий циркач, балаганщик высокого розлива. Он был в черном анархистском прикиде и топал лаковыми сапогами, жестикулируя, как дуче. Он не мог отрастить волосы, как у анархиста, однако серебряный клок бороды, как у Троцкого, и лысина, как у Ленина, но обритая по периметру, как у скинхэда — эффектно сияли над воротником черного френча. Он пучил бледно-голубые глаза, как фюрер, и извивал красными губами, блестя криминальной фиксой. В довершение всего, на носу его криво сидело пенсне, как у Берии. Это был классический образец идиота, которые и присутствуют на таких митингах, и они его сразу полюбили. Кроме того, он был старый, по их меркам, и присутствие среди них такого пугала придавало им значительности в собственных глазах.
— Кто это? — тихо спросила Елена у юноши с горящим взором.
— Это известный украинский интернационалист и старый член движения, — ответил юноша.
В этот момент на сцене появилась нордическая принцесса. Подвал ахнул и мертво затих. На ней были блестящие от натяжки кожаные штаны, шов между ног отчетливо делил ее на две половинки. Ее груди были как два черных яблока, зажатые в топ-кулаках. На белокурых волосах набекрень сидела гей-эсэсовская фуражка, гей-славянские голубые глаза сияли из-под высокой тульи с анархистским черепом. Это не имело ничего общего с грязненькой девчушкой с улицы и с мистической серебряной змеей. Это был — яркий, броский, блестящий символ сексуальности. Она исходила сексом, она была более голой, чем если бы осталась только в собственной коже — это была актриса того же уровня, что и ее блестящий патрон.
Она застыла, расставив ноги и молча издавая такой секс-апил, что звенело в ушах. Потом вдруг вскинула над головой транспарант с кратким и всем понятным лозунгом :
“АНАРХИЯ – МАТЬ ЕЕ!!!”
Зал взревел. У Елены тряслись плечи, Павел рыдал от смеха, закрывая лицо руками, чтобы его не побили дрожащие от высокой сознательности анархисты.
— Любая власть — поганая! — выкрикнул лысый. — Большевики пинали Временное правительство так же, как нынешние пинают их самих! Временщики пинали царизм, а царизм так себя отпинал, что царь сам отказался от престола! Историю постоянно выбрасывают на помойку, чтобы продать нам новое, улучшенное будущее! Этого требует экономический интерес капитала, а не прогресс! Капитал нажился на большевистской бесхозяйственности больше, чем на всех своих колониях, вместе взятых! А народ — урод! Этот народ вырос в социалистическом раю, вырубил этот рай, теперь сидит на пне без штанов и горько плачет! Не верьте власти! Не верьте мужику, который всегда сбивается в кучу и у которого хата всегда скраю и всегда горит! Бегите, никогда не останавливайтесь ни под чьими знаменами — только так можно убежать! Так бежали от власти ваши предки — и так они создали великую Россию!
— Чего ж ты-то в Москву прибежал, — пробормотал Павел.
— Любой гад, который собирает под знамена, хочет отгородиться вами от других гадов! — орал родственник. — Никому не верьте! Бегите из их школ, из их университетов, не служите в их армиях и конторах, не соблазняйтесь никакими ошейниками с цацкой!
— Не выпускай из виду дверь, — тихо сказал Павел Елене в ухо, — тут и замести могут.
— Не верьте мне! — надрывался лысый, пока его партнерша, улыбаясь и подрагивая бедрами, молча призывала: верь, верь, это — настоящее! — Я такая же сволочь, как все! Верь только себе! Чужие откровения и поучения — ничто! Сокровеннейшее “Я” — первоисточник радости, кто не чтит его, служит силам ада. Ад — это другие люди. Разве не сказано в Писании: “Я — Господь твой. Да не будет у тебя других богов пред лицом Моим?” Что общего у мудреца и зверя? Ни тот ни другой не знают чувства раскаяния в содеянном. Зачем тебе душа, если ты не смеешь бросить ее в огонь, когда захочешь? Вина всегда находится в одном месте — в человеке достаточно слабом, чтобы ее признать и нести. Царство Небесное силою берется — так же, как и Земное. А вы — сильные! Земля — это ад, в котором агонизирует дух, очищаясь от скверны. А вы — Боги, закаляющие себя в адском огне! Вы боретесь за то, чтобы иерархия заслуг восстановила честность и плодотворное неравенство. Вы — злые, ибо совершенство в добре недостижимо, но совершенство во зле достигается им. Вы — враги всем, ибо только враги говорят правду. Друзья и влюбленные, запутавшись в паутине взаимного долга, врут бесконечно. Любовь низменна, лишь ненависть, ваша ненависть — благородна!
— Да что же это такое, — ошеломленно сказала Елена, цепляясь за Павла.
Нордическая принцесса швырнула фуражку в зал. Анархисты сгрудились вокруг сцены, больше ни один член, даже тщательно намыленный, не мог бы втиснуться в эту толпу.
— Но вы превзойдете их всех! — хрипел лысый. — Ибо вы принесете в жертву человека, чьим телом облечены. Ваше рождение уже состоялось, ваш гнев нарастает, ваша звезда воссияла и ваши сердца становятся сильнее. Истинно говорю вам, ваш последний станет первым, ибо он будет уничтожен. И тогда образ великого рода Адамова — вашего рода — возвысится, ибо прежде небес, земли и ангелов этот род из вечных сфер существует. Итак, вам сказали все.
— Это была проповедь, — сказал Павел, с облегчением вздохнув на свежем воздухе.
А за их спинами уже началась раздача зеленых книжечек, грудой сваленных у черных копытец белокурой принцессы.

Глава 13.
Как надо продавать истину.
— Что это ты нес вчера? — спросил Павел.
— Истину, — ухмыльнулся родственник.
Они сидели в “Медведе” и пили ледяную украинскую водку, закусывая ее астраханской стерлядкой. С некоторых пор градус их общения определенно повысился. У родственника Елены, без которой теперь обходились вполне, вошло в привычку таскать за собой Павла в богатые рестораны и закармливать там деликатесами. С другой стороны, родственник в московских деликатесах ни черта не понимал, а Павел давал мудрые советы. Людьми они были совершенно разными, тем не менее, в обоих присутствовало некое общее ядро. Можно было сказать, что у Павла это ядро катилось вниз, по линии наименьшего сопротивления, а у родственника летело вверх, как из пушки.
— Истина рождается, как все — в м…де и дозревает в катакомбах, — ухмыльнулся родственник, — в канализации, в соответствии с нынешними реалиями. А Москва — это третий Рим, Царьград Нового Времени, верь мне, Павел. Истина Христа была вонючей и честной, пока ее не отмыли дезодорантом церковники — чтобы залить кровью невинных.
— То-то я учуял, что от твоей истины каким-то апокрифом припахивает, — кивнул Павел, — типа, старовер, да? Что-то я такое читал в “Словаре атеиста”, только слабо понял.
— Тогда готовься принять откровение, — сказал родственник, хлопнув рюмку водки. — Я после “Мерной” всегда в духе и вещаю. Разъясняю на пальцах, чтоб тебе не было так грустно жить: абсолют, который гностики называют великий невидимый дух, выделил из себя первый эон. Эон по-гречески означает “истинно сущий”. Улавливаешь? Первый эон гностики называют Мудрость или Ахамот. Почему — Мудрость? Потому что сущностью мудрости является способность формировать мысль. Еще этот эон называют Матерью. Почему — Матерью? Потому что сущностью матери является способность к порождению. Назначением первого эона было отразить Творца, сформировав правильную мысль о нем — и начать идеальный процесс порождения истинно сущего. Мудрость же преждевременно начала играть с этой страшной игрушкой — мыслью. В результате произошла космическая катастрофа. Появился второй эон, который выпал из санкционированного Духом порядка вещей — Небро. Ублюдок. Монстр. В гностических текстах его называют “ангел с налитым кровью лицом” и Надменный. Вселенская трагедия, или, если хочешь, шутка, состояла в том, что Небро был подлинным отражением Духа, но — кривым и неправильным. И сыном Мудрости — совершившей глупость. Как и всякий бастард, Небро не сомневался в своем праве на сыновство и пожелал продолжить Акт Творения, полагая, что исполняет волю Духа. В результате у него получились, одна за другой, восемь материальных вселенных — кривых и неправильных, как и он сам. Чтобы они хоть как-то функционировали, Небро-Демиург был вынужден создать и поставить над каждой планетой и над каждым атомом надзирателя. Вся затея могла бы и не иметь столь порочного характера, если бы являлась просто забавой, кучей пыльных декораций, населенных работниками сцены. Но Небро-Надменный возомнил, что может и должен создать существо по образу и подобию Духа. А поскольку себя он считал имеющим Его образ и подобие — то по своему собственному. Так он создал первого Небесного Адама, вдохнув в него огонь Духа, которым сам владел не вполне законно. Однако едва открыв глаза, существо плюнуло в лицо создателю и ушло домой. То есть, огонь Духа разрушил эфемерную плотскую оболочку и вернулся к своему Центру — к Абсолюту. Тогда Небро создал второй мир, с более плотной субстанцией, чтобы удержать пленника. Затем третий, четвертый, и так до восьмого — где ему удалось закрепить Адама, вбив его в Землю. Он устроил райский сад посреди ада, и ему удалось получить потомство от первых людей — Адама и Зои (Евы). Однако первое же колено Адамово, называемое по традиции Каин, проявило опасную тенденцию к уклонению от обязанности жить и побегу. Бог предпринял меры, и второе поколение, называемое Авель, вышло более послушным. Казалось, все наладилось.
Но Каин неожиданно взбесился и вырезал Авеля на корню — освободив его таким образом. Сам он уйти не успел и был наказан мучительно-долгой жизнью в пустыне. Однако самое большое разочарование принесло Богу третье поколение, называемое коленом Сифа. Это колено, проявив показное послушание, втайне подготовило бунт. Особо удручающим обстоятельством явилось то, что мятеж возглавили Адам и Зоя, которым к тому времени должно было быть никак не менее восьмисот лет. Все эти люди несли в себе тот же огонь Духа, что и Небро, и не отличались от своего создателя ничем, кроме намерений. Каким-то образом им удалось допрыгнуть до него и вцепиться Богу в горло, даже похожие на скелеты дети Каина приползли из пустыни, чтобы поучаствовать в этом. Род Адамов предшествовал Творению, ангельский техперсонал восьми миров был пылью под его ногами и не мог прийти на помощь своему создателю. Демиургу пришлось отбиваться самому, волей-неволей уничтожив большую часть расплода. После этого он оставил попытки создать совершенство и создал четвертое поколение, по тому же принципу, что и животных. Эти люди имели душу, но не имели в себе огня Духа. Они были очень плотно привязаны к земле, с удовольствием размножались и никуда не стремились. Однако с остатками поколений Сифа и Каина тоже следовало что-то делать. Нельзя же было им доставить такое удовольствие, просто уничтожив. Эти колена имели плоть, злорадно рассчитанную с особой прочностью, им не так-то легко было покинуть ее, А сама восьмая сфера находилась на самом дне колодца из восьми миров. Пройдут века, прежде чем они разработают приемлемые системы ухода. А пока беглецов легко будет отловить на любом из этажей и снова вбить в одно из новых тел, которые уже начали размножаться. Адам-из-Глины, не имевший огня Духа, мало чем отличался от собаки, и примесь хорошей породы могла сделать из него человека. А примесь глины к огню — надолго могла удержать его носителей от того, чтобы штурмовать Небо. По прошествии времени Адам-из-Глины размножился в таком количестве, что его стало возможным дрессировать, приводя к послушанию тем, чего он боялся более всего — разрушением тела, смертью. Смерть стала ужасом хрупких глиняных сосудов. Особая прочность племен Сифа и Каина отошла в далекое прошлое, растворившись, как соль, в грязи.
Демиург организовал свою материалистическую систему на принципе гравитации. В ней все – живое, и все кружится в боевом вращении, выискивая слабое место противника. Гностическая традиция называет это Принципом Войны. Все слабое притягивается и поглощается сильным. Поэтому души Адама-из-Глины не могут преодолеть тяжелой и плотной атмосферы Земли. А духи носителей огня улавливаются магнетическим притяжением верхних миров. Но башня, растущая вниз — творение Демиурга — не имеет внутренней прочности и смысла. Она не является “истинно сущей”. Поэтому: все планеты упадут на Солнце, все солнца будут притянуты центром Вселенной и уйдут в Абсолют. Гностики всегда утверждали, что их учение является откровением Христа в чистом виде. Этот мир — греховен изначально, цель жизни человека — спасение души, а не ублажение тела. Если отбросить вторичную шелуху, разве это не является сутью Нового Завета? Внецерковные христиане именно так и жили — в пустыне, избегая общества Нечистого Адама и не плодя ублюдков. Но если бы все христиане жили так, то откуда бы взялась паства? И кто бы доставлял млеко и тук, столь сладостные для пастырских животов? Христианские аскеты-гностики были весьма далеки от всякой политики и разобщены. Другие же, кто был озабочен своим животом, сумели собраться на Никейском Cоборе и скомпилировать там компендиум на основе иудейских и гностических источников. В этом рыхлом и полном внутренних противоречий тексте были постулированы воскресение тела и Демиург, как Благой Бог. Сместив акцент с палаческой сущности Демиурга в образ Сатаны, потомки фарисеев создали образ врага. Совершенно несообразный со всемогуществом Бога и создававший проблему теодицеи — но политически полезный. А всех несогласных с партийной линией стали выводить за скобки тем же способом, что и Христа. Потомки назареев никогда не находили нужным разбивать головы глиняных собак. А потомки фарисеев никогда не брезговали геноцидом, распространяя свое учение. В результате землю унаследовали те, кто ее жаждал. Такая жизнь, — родственник развел руками.
— Жуть какая, — сказал Павел. — По такой системе, так лучше сразу удавиться и не жить.
— Не надо давиться, — сказал родственник, — надо жить так, чтобы не было мучительно больно сдохнуть. Красиво жить, со вкусом, а не сдыхая каждый день за хлеб насущный и вчерашнее дерьмо. Кардинальная проблема человеческой жизни — это смерть. Вот это — истинная реальность, а не те фикции, что нам внушают с детсадовского горшка: построить дом, посадить дерево, вырастить сына и тому подобное. Я видел смерть дорогих мне людей, стариков. Верь мне, Павел, — лучше не жить, чем так умирать. Им не помогли ни дома, ни деревья, ни дети. Все это рассыпалось в прах на краю могилы, все, во что они верили и ради чего жили. И тогда они заплакали, и плакали, пока не умерли — в слезах и тоске. Я так не хочу, и тебе не советую. Это не значит, что человеку не нужны дом, дерево, куст конопли, сын, дочь, жена и любовница. Конечно, нужны! Но нельзя отгораживаться ими от реальности: от понимания того, что человек — это странник на этой земле, временный жилец. Чтобы не страдать — надо не цепляться. Надо идти легко, как ветер, и легко умирать. Понимание этого доступно каждому и каждого может сделать счастливым. Легко жить, легко умирать — как лилии полевые, как учил Христос, — даже умирая так, как Он умер! Это чистейшее, изначальное христианство, это то, о чем я пишу в своих книжках, по мере данной мне искры Божией, — а меня называют сатанистом! Кто судит? Тот же самый синедрион, что и 2000 лет назад. Но как же назвать их, тех, кто привязывает людей к земле — лживой моралью, деньгами, политическими системами — а потом бросает наедине со смертью? Ты посмотри, в каких муках издыхает поколение, брошенное коммуняками! Это что, мистика? Это горе и слезы живых людей. Этих несчастных учили социализму, чтобы они лучше работали, теперь их учат капитализму, чтобы они работали еще лучше. На тех же самых потомков фарисеев, на пастырей, которые питаются от привязанных к земле крепостных. А мне кричат, что я толкаю людей в петлю! Да половина смертей в двадцать лет, с язвой или пулей в желудке, с саркомой в печени и тоскою в сердце — от дикой грызни за бабки! Сопливая пацанва гибнет целыми армиями в уличных и государственных войнах — за что?! За “real estate”, за настоящие, подлинные, тяжелые ценности, на которых написано: “В бога мы веруем”? Да если бы люди легче относились к жизни — они не теряли бы ее так легко, за мусор. И бабок хватило бы на всех, каждому по мере его. Ну, сколько нормальному человеку надо, если он не Сорос? Ведь большая часть того, что люди, даже самые бедные, стремятся купить за деньги — это мусор.
— Тогда зачем тебе такой мешок бабок? — агрессивно спросил Павел. — Отдай мне и иди себе, пророчествуй.
— Они мне нужны, чтобы продать истину, — горько ответил родственник. — Люди не берут ее задаром.
Глава 14.
Подведение итогов в сумерках года.
Прошло восемь с половиной недель со дня явления дальнего родственника в Москву. Много это или мало? Смотря на каких счетах считать. Он не построил дом — он его купил. И не вырастил сына — разве что посадил. Он не стал всероссийски знаменит, как Солженицын — у него не было американского гражданства. И люди на улицах Москвы не рвали на автографы его последние трусы и пиджаки. Но: “Прон-Пресс” и “Фалькон” начали совместный проект в России, Восточной Европе и Северной Америке. В Юрином варьете полным ходом шли съемки фильма, комментируемые в прессе с первого кадра. Полупиратские издания с базара по-пиратски разошлись. Знакомые Елены, почитывающие бульварную прессу, стали просить у Елены автограф.
И этот паровоз, набирающий скорость в светлый, Новый Мир, едва не свалился под откос в сумерках старого года, когда родственника внезапно задержала Генпрокуратура по наводке из “ридной Украины” — по подозрению в организации какого-то политического насилия. Благодарение Господу, мудрые правоохранители быстро разобрались — это оказался совсем не тот человек. Однако событие попало в газеты и, ничего не потеряв, родственник приобрел добавочную толику скандальной популярности, но неприятный осадок остался — у Юры. В отличие от мудрых правоохранителей, Юра понимал, что родственник способен на все — в том числе и оказаться именно тем человеком.
— Никто не должен знать, куда ты идешь и чем занимаешься, — говаривал, бывало, родственник, — даже если ты занимаешься именно этим.
Никто и не знал, чем он занимается на самом деле. Он был постоянно под прицелом многих любопытных и профессионально-любопытных глаз, усиленных хорошей оптикой и хорошими деньгами, но — ускользал, как отражение в воде, гонимой ветром, распадался на две, три и девять совершенно разных личностей, равно как и его серебряная подружка. Их было — легион, и все занимались и были черт знает чем.
Юра начал ловить себя на том, что побаивается дальнего родственника и задумывается: а насколько он далек? Юре уже с трудом верилось, что он держал в руках серебряную змею: а не было ли это сном? Но чем больше он боялся и задумывался — тем сильнее тянуло его в дом Городецкого и в общество его насельников. Там была сумеречная зона, там могло произойти все, что угодно, но Юра великолепно чувствовал себя в сумерках, ему нравилось пребывать в ожидании неожиданного. Собственно, ему нравилось жить так, чтобы не было мучительно больно от постоянного постоянства, оно протерло дыры на Юриной заднице, на Юриных локтях и на Юриных коленях, — ему хотелось летать на крыльях ветра.
Юра мучительно прозревал неизбежный финал такого полета, но не имел сил не желать. Желать — оказалось намного лучше, чем иметь, годы, проведенные в насиживании имения, — рухнули за Юриной спиной, он шел по краю крыши, весь мир был у его ног, ему было весело и страшно, он не мог остановиться.
Так он и подошел к распахнутым воротам Нового Года — где его ждал Дед Мороз со своей Снегурочкой.

Глава 15.
В доме Городецкого
собираются гости.
В руках сердюков дымились смоляные факелы. В шапках со шлыками, в шитых золотом жупанах, они застыли у створок распахнутых ворот, каждый при сабле. Неуверенно улыбаясь, Юра прошел внутрь, за его спиной таксист, раскрыв рот, все никак не мог тронуться с места.
Посреди двора пылала жаром куча углей, над ней висела туша, величиной с трехлетнего бычка. Рядом стоял дальний родственник, в волчьей шубе, наброшенной на плечи, и радушно протягивал руки, алые сполохи бегали по его свежевыбритой лысине, Серебряная Снегурочка улыбалась у его плеча.
— Что это? — спросил Юра, высвободившись из его волчьих объятий и кивая на тушу.
— Молодой лось, — ответил родственник. — А старый потеряет свои рога вскорости, а пока за ним присматривает егерь.
— Понятия не имел, что здесь есть лоси, — удивился Юра.
— Их и не было, — пояснил родственник, — пока не привезли.
— Ну и что это за охота? — недовольно сказал Юра. — Это бойня, а не охота.
— Конечно, бойня, — кивнул родственник. — А разве стрелять в беззащитное животное, при любых обстоятельствах, это не бойня? Но людям это нравится. А еще больше им нравится охотиться на других людей, ты не заметил?
— А зачем ты обрядил парней в эти костюмы? — спросил Юра.
— Им нравится, — ухмыльнулся родственник. — А еще — чтобы впечатлить тебя. Ты впечатлен?
— Напоминает кадры из фильма “Пан Володыевский”, — сказал Юра. — Это же сколько надо водки, чтобы сожрать такую тушу? — он кивнул на несчастного лося, которого в этот момент поворачивали над огнем.
— Горилки, — поправил родственник. — Жизнь без игры теряет смысл, а без правил смысл теряет игра. Я терпеть не могу горилку и сало. Но делаю вид, что люблю, пока на сцене. Пошли, у меня есть настоящий сухой абсент, пока никто не видит.
В доме им навстречу поднялся Павел, уже слегка поддатый, Елена осталась сидеть, помахав рукой. Родственник сбросил на пол свою волчью шкуру и плеснул в бокалы пахучего спирту.
— Ты жертвуешь имиджем настоящего украинского хулигана ради французских изысков, — укорил его Юра.
— Ничем я не жертвую, кроме своих жертв, — отмахнулся родственник, выдохнув облако полынного аромата. – Жизнь — это игра, а игра — это творчество. А творчество — это творение того, чего нет. Это обман, который может стать истиной. Если ты не владеешь искусством блефа, ты никогда не выиграешь и ничего не создашь.
— Ты ничего не получишь, если ничем не пожертвуешь, — усмехнулся Юра, пригубляя абсент.
— Единственное, чем стоит жертвовать, это твоей претензией на знание хорошего и плохого, — сказал родственник. — Сознанием греха. Из которого проистекают все виды человеческого несчастья — страх, ненависть, вина и депрессия. Это груз проигравших, который превращает весь мир в бойню.
— Ну, хватит уже, хватит оправдывать свою бессовестность, — лениво вмешалась Елена. — Мы тут все такие, не надо проповеди читать.
— Поэтому вы и тут, — ухмыльнулся родственник.
— А кто еще будет? — спросил Юра.
— Анархисты должны быть,- ответил родственник. — Еще какие-то друзья Павла. Лимонова, кажется, звали…
— Да ты что? — заволновался Юра. — Как мы будем выглядеть?
— Можно подумать, ты сейчас выглядишь, как мать Тереза, — насмешливо сказал родственник.
— Твои казаки с ними за стол не сядут, — сказал Юра.
— Они такие же казаки, как мы с тобой, — отрезал родственник. — Ребятам нравится играть здесь в “ангелов ада”, вот и все. Играют они всерьез, а как же иначе? Но это не значит, что у них нет мозгов.
— Ты описывал их в совершенно ином свете, — изумился Юра.
— А тогда освещение было иным, — пояснил родственник.
У ворот раздалось рычание моторов, заорали разбуженные вороны в лесу, по окнам ударил свет фар, и засигналили машины — целый кортеж, судя по звукам.
— Ну вот, гости прибыли, — сказал хозяин. — Пошли встречать.
Быстрый аперитив приняли прямо во дворе, сгрудившись вокруг лосиной туши над горою жарких углей и, притопывая и причмокивая, и смеясь, обглодали ее до костей, запивая ледяной водкой, после чего хозяин пригласил в дом — к цивилизованному застолью.
Застолье оказалось сверхцивилизованным, то есть — застойным. Есть то, что щедрой рукой было навалено на столах, предполагалось стоя, не сходя с ног или скользя по залу с тарелкой под подбородком. Тонкую практичность хозяйского замысла Юра оценил сразу — если бы всю эту разношерстную и малознакомую между собой публику усадить рядком, как на сельских поминках, то веселье утонуло бы в гробовом молчании, не имея шансов переплыть море водки.
Вешалки, на манер театрального гардероба расставленные вдоль одной из стен, быстро обросли шубами, шапками и расхристанными пальто, разгоряченные аперитивом гости ринулись к столам, как татарская конница в четвертом акте “Князя Аскольда” — лосенок оказался совсем маленьким. А за окнами метались лучи фар — народ продолжал прибывать.
Юра оглянулся вокруг. Женщин было немного, и таких ослепительных, что их принадлежность к племени наемниц из модельных агентств почти не вызывала сомнений. Они были поддельными леди и поддельными подругами, купленными за деньги, — но красота-то была настоящей, — как бриллиант на пальце нувориша. И Юре взгрустнулось от того очевидного факта, что красоту, имеющую спасти мир, уже поимел лабазник, оставив миру дырку от бублика — в качестве спасательного круга.
— Ты чего это грустишь? — спросил у его плеча родственник. — Ты это, не грусти. Ты у меня благодетель и меценат, и веселиться должен на моем празднике жизни.
— Я буду веселиться и за него тоже, — радостно встрял подошедший Павел.
— Смотри, не довеселись до цугундера, как всегда, — Елена дернула Павла за локоть, едва не расплескав бокал с шампанским в его руке.
— О, Боже!.. — вдруг простонал Юра, глядя остановившимся взглядом в зал. — Ну зачем, зачем ты притащил сюда этого абортмахера!
К ним приближался странно одетый и необъятной толщины мужчина в сопровождении ослепительно красивой блондинки.
— Да не тащил я его! — возмутился родственник. — Я вообще понятия не имею, кто это такой.
— Это Матвей Курапольский, — ответил Юра, — известный в узких кругах, как “Курвапольский”. Считает себя журналистом и философом. Способен поломать, заболтать и заплевать любой кайф.
— Это твои проделки, Павел? — злобно прошипела Елена.
— Мои, — Павел невинно улыбнулся. — Хозяин поручил мне кастинг, это же все нужные люди.
Матвей продвигался, мерзкая ухмылка, как жирная глиста, свисала с его мокрых губ, и он помахивал ею направо и налево, приветствуя знакомых, миазмы его огромного жирного тела двигались впереди него, раздвигая толпу, как бетонная стена, а запах его ног, упакованных в грязные бурки, ощущался даже взглядом.
— Шикозный перстень! — закричал он, хватая хозяина за руку и тряся ее. — Душевно рад познакомиться!
Освободившись, хозяин тут же сорвал перстень и вложил его в лапищу Матвея:
— Прошу принять, как сувенир о сегодняшнем вечере.
Матвей тут же обернулся и насадил перстень на указательный палец своей блондинке.
— Это единственный из моих пальцев, который подходит для такой дырки, — пояснил он.
— Мог бы хоть “спасибо” сказать, — заметила Елена.
— Скажи “спасибо”, деточка, — немедленно потребовал Матвей.
— Спасибо, — блондинка мило улыбнулась и даже сделала намек на книксен.
— Вот! — воскликнул Матвей, воздевая сарделечный палец. — Кто-то должен приседать за меня, не могу сам. Ленив, знаете ли, и меланхолик, пока не выпью. Но моя леность — это высшая форма познания необходимости. “Данная гению меланхолия покоится на том, что воля к жизни тем явственней воспринимает нищету своего состояния, чем более светлым интеллектом она озарена”. Артур Шопенгауэр. А воля есть “веревка, протянутая над сценой человеческого мира, на которой марионетки висят на незаметных нитях”, как изволил выразиться тот же автор. Если натяжение ослабевает, марионетка получает свободу маневра, которой не может воспользоваться — у нее подкашиваются ноги. Сплин, меланхолия, склонность к суициду, человек ищет ссоры с самим собой и окружающим миром, чтобы убить себя. Эрго: если хочешь шагать по жизни без поводка, ищи стержень в самом себе, найди дорогу между Эросом и Танатасом. Как я. У меня нет воли к жизни и нет воли к смерти, я безволен, ленив и вполне счастлив. Теперь я праздно шатаюсь туда-сюда, я сорвался с поводка и гуляю сам по себе, как птица небесная и как кот, охочусь сам на себя.
— О, Гос-с-споди! — пробормотала — Елена, закатывая глаза. — Пошли отсюда, Павел.
— В нормальном государстве, Матвей, сидеть бы тебе в сумасшедшем доме, как лилия полевая, — сказал Юра.
— А нормальное государство это и есть хороший сумасшедший дом, — живо ответил Курапольский. — Там пациентов держат взаперти, но хорошо кормят. А вот когда врачей выбирают из среды психов, а психи от власти впадают в буйство — жди беды. Америка и Китай хорошие государства, и там и здесь управляет элита, пациентов зря не обижают и дают поиграть в демократию. Старая же Европа давно закатилась, как глаз покойника, там нет уже ни врачей, ни врачуемых, только несколько усталых сторожей бродят из палаты в палату, подметая прах сгоревших идеологий. Но на перекрестке Европы и Азии сидит некий Соловей-разбойник и пыжится и пыхтит, примеряя на себя то звезду, то свастику, нет у него ни элиты, ни подгузников, ноги хоругвями обмотаны, как портянками, морда красная, скверно ругается, пальцы в перстнях нарисованных — за каждую кровавую баню — вот как сунет их в пасть, да как свистнет, тогда, может, и падут стены, может, и появится шанс у человечества стать человеком, — Матвей поскреб в затылке. — А может, и не свистнет, может, и засохнет там, на своей ветке, может, и не Соловей это вовсе, а так, ворона, посидит себе да и полетит — падаль искать. Пойду-ка и я, поищу чего-нибудь пожрать, — с этими словами Курапольский удалился, волоча свою подругу за руку, украшенную аметистовым перстнем.
Выдержав курс на столик с едой и напитками, Юра с родственником неожиданно наткнулись там на священника в рясе. Тот живо что-то жевал, активно двигая жидкой бороденкой, и запивал, успевая объяснять что-то двум скучающим “зайкам” с фарфоровыми глазами и почти без юбок.
— Откуда тут поп? — удивился Юра.
— Откуда я знаю? — пожал плечами родственник. — Из церкви, наверное.
— Проще надо жить, проще, — частил поп, — банальней, я бы сказал…
— Да сама жизнь банальна, отче, — встрял хозяин, чтобы освободить “заек” для более важных дел, и взял бокал шампанского. — Банальный человек смотрит на небо и говорит: “Кажется, дождь собирается”. А не банальный садится и пишет: “Буря мглою небо кроет…” Банальный человек смотрит па кусок мрамора и видит банальный камень. А не банальный извлекает из этого камня Аполлона Бельведерского. Жизнь — это камень. Извлечь из камня Аполлона, совершить акт творчества — вот что делает человека подобным Богу.
— Аполлон — это языческий бог, — зловеще произнес священник.
— Не имеет значения, ЧТО есть Аполлон и есть ли он вообще, — усмехнулся хозяин. — Он станет быть, если его сделать. Бога нет без человека. Человек извлекает Бога из несуществования, чтобы Бог мог создать мир и человека. Кто может гарантировать, что этот мир существовал мгновение назад? Прошлое не существует нигде, кроме как в сознании человека, создающего себя и мир в каждое мгновение своего существования. Время не существует без человека, человек — это и есть Время, змея, кусающая себя за хвост. Если все время вашей жизни вы точите одну и ту же гайку — вы будете жить в мире гаек. Если вы не создаете ничего, кроме дерьма из поглощаемой вами пищи — вы будете жить в канализационной трубе. Вот что такое банальность и вот что такое Бог.
— Вот что такое богохульство, — угрожающе сказал священник. — Сатана тоже полагал себя равным Богу, и что из этого вышло…
— Человек вышел, святой отец, — весело сказал родственник. — Как только “пал о землю Утренняя Звезда, Сын Зари”. Разве не изгнал Бог человека из Рая? Куда? Разве создавал Господь “тьму кромешную и скрежет зубов”? Ничего не сказано о творении такого места. Однако там и родился “гомо сапиенс” — в самом кратере тьмы. Так кто же их создал — мир и человека — в скрежете соб-
ственных зубов, если не Князь мира сего? Ведь сказано в Писании, что Царство Божие — не от мира сего. Так кого же вы благодарите за хлеб насущный в ваших церквах?
— Это Содомогнозис, старая, как мир, гностическая ересь, — сквозь зубы сказал священник. — Давно осужденная.
— Кем осужденная? — насмешливо спросил родственник. — Кучкой Никейских хамов, которые драли друг друга за бороды, решая, что вставить в Святое Писание? А не богохульно ли, по-христиански — называть Бога своим отцом? Или полагать, что Он создал вас, персонально — по своему образу и подобию? Зачем Богу, который не от мира сего — ваши ноги, яйца и пищевод? Безграмотные компиляторы Книги Бытия так перепутали подлинный гностический текст с собственной ахинеей, что люди по сей день ломают друг другу головы. А разве не сказал Господь, что вкусивший от Древа Гнозиса станет “как один из Нас”? Быть богом или животным — это выбор человека, но вы извели свою пайку на дерьмо и гадите им людям на головы уже две тысячи лет.
Священник вскочил, возмущенно шурша своей шелковой ризой, и ушел, но недалеко — к столу, где мстительно схватился за бокал с шампанским. Опорожнив его, он вернулся по дуге в исходную позицию и значительно сказал, тряся пальцем под носом у хозяина:
— Бог все видит, на все воля Его!
— Человек может исполнить волю Бога, только нарушая ее, — сказал родственник.
— Что вы такое несете? — сморщился священник.
— Святое Писание, — скромно ответил родственник. — Немного образования никогда не повредит, святой отец. Разве не запретил Господь вкушать от древа познания Добра и Зла? Но как можно осознать запрет, не зная, о чем идет речь? Понятия запрета не существует там, где нет понимания хорошего и плохого. Как можно повиноваться Богу без вины и без осознания Добра и Зла?
— Незнание законов не освобождает от ответственности, — угрюмо сказал священник.
— Не освобождает, — кивнул родственник. — А знание освобождает. Теперь мы знаем, заплатили за это и Богу ничего не должны.
— Так полагают все изуверы, — свирепея, сказал священник.
— Откуда вы можете знать, что и куда полагают изуверы? — изумился родственник. — Вы-то верующий. Я тоже, хотя и не заключал никаких эксклюзивных обетов с Богом, могу показать. Отче мой, да невинные Адам и Ева разделали бы Вас, как червя, в своем детском саду, просто из любопытства. Именно на это им и указал Искуситель — что нельзя разделывать каждого встречного, а вы на него обижаетесь, уже две тысячи лет. На кого? Кто там выступил искусителем, насадив то древо посреди рая? И как можно было исполнить завет плодиться, не нарушив запрет на плод?
— Нельзя буквально толковать аллегории, — огрызнулся священник.
— Нельзя, — согласился родственник. — Но тогда и Бог — аллегория, зачем принимать его всерьез?
— Вы и не принимаете, — пожал плечами священник.
— Нет, принимаю, — с нажимом сказал родственник. — Я принимаю мир таким, каким его создал Бог, — двойственным. В каждом подарке Бога сидит червь — грех. Грех создал этот мир, пожирая его буквально, а не аллегорически. Это Машина Войны, отче. Здесь Бог, создавший человека по Своему образу и подобию, противоборствует с Самим Собой. И долг человека — соответствовать, а не уклоняться. Нет Бога кроме Бога и нет большей чести, чем противоборствовать Ему.
— Это позиция Антихриста, — сказал священник.
— А что вы знаете о Христе, отче? — усмехнулся родственник. — Он принес не мир, но меч, чтобы не остановилась Машина Войны. До Него язычники вяло воевали за золото и землю — Он принес новую лихорадку с небес, вдохнул Дух Божий в старую вражду, и начались войны, которых не знал мир.
— Это ложь, — сказал священник.
— Это правда, — сказал родственник, — и вы это знаете. И знаете, что в Святом Писании Господь звался : Аль-Шаддай, Господь Войны, пока вы не перевели Его аллегорически. Господь воплотился в Сыне Человеческом, чтобы искупить грех человека — кровью человека, но вы так ничего и не поняли. Каждый раз, когда на земле рождается человек — рождается Господь. Грех человека — в отказе от знания Добра и Зла, от бремени божественности. Он ни холоден, ни горяч, он желает жить, как животное — в Раю, не неся никакой ответственности. Он импотентен и в Добре и во Зле, поэтому Господь и страдает в нем, наказывая его, как наказывают животное — болью.
— Вы клевещете, — уверенно сказал священник.
— Нет, — ответил родственник, — и вы это знаете. В борении с Богом Моисей получил Откровение, в непосредственном, а не аллегорическом контакте с Гнозисом. И сказано это в Святом Писании, а не в собрании атеистов.
— Сатана тоже боролся, — сказал священник, глядя в сторону.
— Человек — это и есть Сатана, забывший о своем долге, — ответил родственник. — Поэтому его и приходится поднимать пинками, когда он валяется под забором, упившись портвейном, в который вы превратили кровь Бога.
— Это вы-то — поднимаете? — священник презрительно поднял брови.
— Я поднимаю, — кивнул родственник. — Своим писанием.

Глава 16.
Новый год.
А тем временем руки часов уже любовно обнимали цифру “12”, готовясь сомкнуться на ее горле.
И вот раздался большой – Б-О-М-М! И все утраченное время утонуло в звоне бокалов и радостно-идиотских кликах, приветствующих еще один шаг к Смерти.
А хозяин смотрел на выпученные глаза и разверстые рты ликующих, которые в этот хрипящий час выглядели особенно мертвыми, и думал о том, что все здесь пропахло мертвечиной, и Дух Божий уже не носится над водами. Никто из этих людей не только не знал, но и знать не хотел, зачем и куда идет, они просто пересыпались изо дня в день, из года в год, как безликие песчинки в песочных часах Времени. Никто уже не терял Божьей Благодати, как это случалось в прошлом — теперь от нее с радостью отказывались, Антихристу здесь было нечего делать, Антихрист остался без работы. Но представление продолжалось. И выйдя на середину залы, хозяин вскинул вверх руки и громко крикнул:
— Господа!
Глава 17.
Приглашение на казнь.
— Дамы и господа! Я предлагаю войти в этот Новый год так, чтобы запомнился! Я предлагаю настоящую, королевскую охоту, на оленя! Ну, ладно, пусть не на оленя, на лося, но это еще лучше, лося больше!
— Да откуда здесь взялся лось? — удивленно спросил кто-то.
— Да какая разница, откуда он взялся? Главное, что есть, на всех хватит. Знакомый егерь его нашел, а теперь его караулит один из моих людей. Лося, я имею в виду. Оказывается, в зимнее время лоси ночью спят и видят сны о лучшем будущем, как и мы, люди. И он стоит там, в кустах, глаза его полузакрыты, из ноздрей вырываются морозные облачка пара, его рога достанутся лучшему стрелку!
— Мы что же, будем охотиться на него всем скопом? — крикнули из зала.
— Конечно, нет, дамы и господа, мы же цивилизованные люди! У меня есть одиннадцать ружей, совершенно одинаковых, чтобы никому не было обидно. Их возьмут по жребию одиннадцать человек, которые умеют стрелять. Остальные будут веселиться у костра и водить хоровод вокруг настоящей елки. Мы возьмем с собой корзины деликатесов, мы возьмем с собой ящики с шампанским, все зрители останутся довольны!
— А не замерзнем? — осторожно спросила какая-то Венера в мехах. — Сапоги нужны.
— Есть сапоги, на любой вкус и цвет! — крикнул родственник. — Лось ждет нас всего в пяти километрах отсюда, у нас есть трейлер, где вы можете даже принять ванну, если захотите, охотники вернутся через полчаса, волоча свою королевскую добычу, и мы будем пировать до утра под звездами, а не дожевывать вяло остаток ночи, бродя по залу в поисках утраченного времени. Ну?!
— Где ружья? — деловито спросил какой-то джентльмен.
Глава 18.
Королевская охота.
— Вон там! — мужик в могучем тулупе ткнул рукавицей в заросли кустов, освещенных луной. — Метров триста всего. За кустами открытое пространство, укрыться негде. Но если поднимете его, то стрелять надо сразу, пока не ушел за выстрел.
— Первым стреляет тот, кто первым увидит, — сказал хозяин. — Не поворачивать стволы вбок, только вперед. Не растягиваться, идем цепью, на расстоянии четырех-пяти метров.
Это было легко сказать, но трудно сделать. Со стороны ландшафт казался почти прозрачным и лишь слегка помеченным отдельно стоящими деревьями и кустарником, но они сразу затруднили и продвижение, и видимость, под неглубоким снегом обнаружились неровности почвы, где охотник тонул уже по колено, цепь сломалась.
Кое-кто уже пыхтел, кое-кто уже взмок и не смотрел никуда, кроме как себе под ноги, когда добрались до зарослей, где затаился зверь, луна закатилась под тяжелое облако.
— Вот он! — раздался крик, и сразу вслед за ним хлесткий выстрел, что-то заворочалось в кустах боярышника, загремела беспорядочная пальба, в снег полетели алые ягоды, в морозном воздухе пополз пороховой дымок.
В наступившей затем тишине кто-то визгливо-радостно сказал: “Есть!”
Охотники с шумом ринулись через кусты и сгрудились вокруг добычи, разом смолкнув — за черно-алым занавесом боярки, навзничь в снегу, лежал Павел.
Глава 19.
Вся королевская рать.
— Мертв, как бревно, — сказал хозяин, брезгливо пошевелив тело ногой. По груди Павла расплывалось кровавое пятно, вместо левого глаза зияла черная дыра.
— Но надо же что-то делать, — тоненько воскликнул кто-то, — может, его еще можно спасти!
— Что тут можно спасти, когда у него все мозги на снегу, — сказал хозяин и замолчал, потянув из кармана фляжку.
— Вот те, бабушка, и Новый год, — тихо обронил кто-то.
— Это вы виноваты, вы устроили весь этот балаган! — крикнул джентльмен в очках и седой эспаньолке.
— Я, — кивнул хозяин. — Я устроил балаган. Но теперь виноваты все. Или кто-то не стрелял? — он обвел глазами собрание.
Собрание опустило глаза.
— У всех одинаковые гладкоствольные ружья, заряженные одинаковой картечью, — продолжил хозяин, отсосавшись от фляжки и, не глядя, передавая ее дальше. — Теперь уже не представляется возможным определить, кому принадлежат рога Павла.
— Милиция определит, — обреченно простонал кто-то.
— Точно, — согласился хозяин. — Она определит. Просто назначив виновного, путем жеребьевки. Кто потянет короткую спичку? Кто последний раз косо посмотрел на Павла или дал ему взаймы?
— Здесь вообще нет виновных, — раздался чей-то подрагивающий голос. — Это несчастный случай на охоте.
— Несчастный случай на охоте бывает в детективах Агаты Кристи, — усмехнулся хозяин. — А в Москве бывает убийство. И наши благородные правоохранители постараются вымутить из него весь возможный бакшиш. А мы будем сидеть, и сидеть, и сидеть под подпиской о невыезде, пока они будут разводить нас по одному, решая, кто способен больше заплатить за отмазку и больше нагрузить на другого.
— Это бред какой-то! — воскликнул джентльмен в эспаньолке. — Здесь все порядочные люди, а не бандюки какие-нибудь!
— И все порядочные люди не сделают и шагу из Москвы, пока следствие будет тянуться, как сопля по милицейскому бетону, — ухмыльнулся хозяин. — А дела будут стоять. А жизнь будет проходить мимо, и белые самолеты будут улетать на Канары — без нас.
— Да что вы болтаете, чего вы, в конце-концов, хотите, что вы страху-то нагоняете?! — завизжал джентльмен в эспаньолке.
— Согласия, — спокойно сказал хозяин. — Соборности. Взаимопонимания. Нам следует выработать общее решение.
— Я хорошо знал Павла, — вперед выступил представительный господин в медвежьей шубе. — Он был одинок и несчастен, земля ему пухом, — господин сдернул с лысины боярскую шапку и скорбно умолк.
— Елену я беру на себя, — ни к кому конкретно не обращаясь, сказал хозяин.
— Хорошая, в принципе, смерть, — с осторожной задумчивостью произнес интеллигентного вида господин, похожий на дорогого адвоката. — На бегу. Не испив чашу сию до дна…
— Да! — поддержало его лицо из-за плеча. — И место хорошее, ему бы понравилось.
— Павел, Павел… — сказал господин, похожий на адвоката. — Нам будет недоставать тебя. Но… надо же как-то это организовать, господа? — он обвел взглядом присутствующих.
— Конечно, — серьезно и строго сказал хозяин. — Необходимо предать усопшего земле, ведь кроме нас у него не было никого. Ставлю вопрос на голосование.
— А если кто-нибудь из гостей… — неуверенно спросил молодой человек в лыжной куртке.
— Беру на себя, — быстро ответил хозяин.
— Ну, если на себя… — с нотками радости в голосе сказал джентльмен в эспаньолке. — Я, пожалуй, склонен согласиться.
— И если кто-нибудь займется, так сказать… технической стороной, — осторожно добавил господин, похожий на адвоката.
— Мои люда закопают, — нетерпеливо ответил хозяин. – Ну?
Он обвел взглядом собрание.
И скорбно склонив головы, собрание, один за другим, подняло опустившиеся было руки.
— Вставай, Лазарь! — хозяин пнул Павла в бок носком сапога. — Земля мерзлая, закапывать тебя еще не хватало.

Глава 20.
В круге Времени.
— Луна расплылась в щербатой ухмылке,
И сквозь табачную вонь
Чадит, угасая в пустой бутылке,
Свечи оплывшей огонь.
Ночь сгорела дотла и погасли огни,
Расплылись в наступающем дне,
Тянет холодом из-под двери,
Забытый шарф белеет на ковре, —
продекламировал родственник.
— Чернеет, скорее, — меланхолично ответил Павел. — И не шарф это вовсе, а чьи-то подштанники. Судя по размеру, Матвеевы. И не лежат они на ковре, а висят на дверной ручке. Он их, гад, специально подбросил, нам на радость.
Ночь сгорела дотла, и занималось вялое утро, в шандале расплывались свечи. Сухой остаток ночного гульбища, крупицы смысла — Юра, Павел, Елена, родственник, — располагались в большой, полупустой комнате, носившей следы вторжения, в углу стояла лужа шампанского или мочи, низкий стол усыпан окурками в губной помаде и без.
Когда, после пинка в бок, Павел вдруг сел, вынимая из глаза кусок кровяного грима, собрание завизжало. Затопало. Они бы кинулись бить родственника, но не посмели. Они бы выместили свой страх, свою трусость, свою подлость на Павле — но не позволил родственник.
Поэтому, возмущенно вскрикивая, переговариваясь и нервно похохатывая, все вернулось на круги своя — к костру, где веселилась компания, не принимавшая участия в охоте, и где уже поджаривалась разрубленная на куски туша лося, подстреленного еще вчера и в другом месте.
Напряжение было, но как всегда у слабых духом людей, оно быстро растеклось в полную расслабуху и утонуло в море шампанского. Все зрители, как и обещал родственник, остались довольны, многие ничего и не заметили.
И только поутру, уже садясь в машину, джентльмен в эспаньолке сказал господину, похожему на адвоката:
— Сволочь, все -таки, этот тип. И Павел сволочь. И место это сволочное…
Но джентльмен, похожий на адвоката, уже решил сохранить лицо, как и другие охотники, и промолчал, неопределенно пожав плечами.
Люди грязны душой, падкой на дешевые побрякушки, если их предлагают достаточно дешево, но слабы телом — их мутит от собственной грязи. Представление обошлось достаточно дешево — в пять минут страху, зачем же вспоминать грязь?
И волоча за собой трупы, душонки втиснулись в гробы своих “мерседесов” и отбыли в Новый год — волочить жизнь.
В комнату вошла ассистентка хозяина, неся на подносе узкие бокалы с шампанским, ночь она провела в заботах о пиршестве, но выглядела так, как будто отлично выспалась и только что приняла контрастный душ.
— Тезка, — крякнул Павел, сунув нос в бокал. — “Пол Реми”, лучшее средство от похмелья.
— Выпей, Павел, заслужил, — сказал родственник. — А ведь, пожалуй, закопали бы тебя твои друзья, а?
— Закопали бы, — кивнул Павел. — Они закопали бы меня и воскресшего, в отместку, если бы ничем не рисковали. Мешки с дерьмом.
— А ведь ничем они не рисковали, кроме собственного спокойствия, — сказал родственник. — Несчастный случай на охоте — он и есть несчастный случай на охоте. Такие вещи в охотничий сезон происходят каждый день, по всей стране. И никого еще не посадили — за то, что целил в лося, а попал в такого дурака, как ты. Максимум, чем они рисковали, это парой-тройкой встреч с деревянными ментовскими мордами и невозможностью слетать в Париж на уик-энд. И из-за этого они хотели закопать человека, тебя, Павел. Если кто-то возьмет на себя техническую сторону.
— Но я воскрес, — ухмыльнулся Павел. — И теперь они снова мои друзья. Все возвращается на круги своя.
— Куда бы ты ни отправился в этом мире, мой друг, ты всегда вернешься в точку, откуда вышел, — назидательно сказал хозяин. — И так устроен не только каждый планетный глобус, так устроена галактика, так устроен сам Космос. В этой связи дикое понятие о том, что мы живем внутри, а не на поверхности шара, не столь уж дико, а? Обегая Космос, луч света возвращается туда, откуда вышел, ведь идти ему больше некуда — и возвращается на круги своя. Когда Бог сказал: “Да будет Свет”, — он запустил Время, идущее по кругу. Космос — это шар, заполненный Временем. Чтобы дифференцировать минуты, атомы, планеты, галактики и световые годы — нужен наблюдатель внутри системы, создающий систему, наблюдая ее. Наблюдатель — это круг, сущностно неотличимый от круга Времени, за исключением того, что находится в его центре.
— О, Боже! — простонала Елена.
— Развлекайся, не будь такой тяжелой и угрюмой! — ухмыльнулся родственник. — Я ведь кручу эту интеллектуальную пустышку, этот круглый кубик Рубика перед вашим носом исключительно ради забавы. Но из этой круглой пустышки, заполненной утраченным временем, произошли все мировые религии. А некий Вернер Гейзенберг извлек математическое доказательство того, что физические процессы во Вселенной протекают именно потому, что мы их наблюдаем. Из этой, яйца выеденного не стоящей, пустоты выглядывает Бог — ведь кто-то должен наблюдать нас и нашу Вселенную, чтобы мы с ней могли существовать.
— А почему у него такие длинные зубы? — полусонно пробормотал Юра. — И рога?
— Потому что так из Космоса выглядит Хаос — как Ужас. И мы даем ему название: Диаболос, что значит — “сваливающий в кучу”, антагонист Порядка. Бог на Небесах — это Дьявол на Земле, это Человек. Бог-на-Небесах идентичен своему отсутствию: если Он есть, то Его нет, и нет здесь других богов и дьяволов, кроме человека — отражения Бога в материи, отягощенной Злом! — родственник оскалился и выставил открытые ладони. — Прошу не напрягаться, вышеизложенное — это просто алгебраическое отражение Книги Бытия и гейзенберговых формул в зеркале моего кривого ума. Шутка.
Никто и не напрягался. Когда он закончил, Юра и Елена уже спали, вытянувшись в креслах, ассистентка тихо исчезла.
— Больше не могу, — сказал Павел. — На сегодня я пошутил уже достаточно, — он встал, его шатало. Он добрался до кушетки, рухнул навзничь и тут же заснул.
Хозяин остался в одиночестве, потягивая из бокала и печально глядя в окно. День наступал.

Глава 21.
Никогда не играйте с органами.
Новый год покатился по хорошо унавоженной колее. Юра закончил “фильму”, где родственник исполнил главную роль, и “фильма” неплохо продавалась на дисках, все спонсоры и зрители остались довольны. При хорошей рекламе и хорошим тиражом “Прон-Пресс” и “Фалькон” издали совместным проектом серию из одиннадцати книг родственника, еще пять готовились к изданию. Родственник выступил во всенародно знаменитом ток-шоу, где солидно прокомментировал протекание политических событий в ближнем зарубежье и много чего наболтал о себе — все наболтанное оказалось брехней, как вскоре обнаружили въедливые журналисты. Брехню тоже прокомментировали, что принесло родственнику репутацию афериста и прохиндея, порнографа от политики и политического авантюриста от литературы, — но именно таких и любила публика, его гнусные книжки быстро исчезали с прилавков. История с псевдоубийством Павла просочилась в прессу, статисты выдали смутные, но будоражащие намеки, Павел стал популярен, у Павла стали брать интервью, тарифы на которые устанавливала Елена. Матвей Курапольский выступил в андеграунде с маловразумительным заявлением, из которого можно было уяснить, что родственник нам и не родственник вовсе, и даже не мужчина, а негритянка, прибывшая с Карибских островов, чтобы установить тут культ вуду. У Матвея откуда-то появились деньги, теперь он сидел в шикарных ночных притонах и показывал всем желающим фотографию Серебряной Змеи в черной коже и эсэсовской фуражке, утверждая, что это и есть псевдородственник, умеющий раздваиваться и менять обличье.
Все, к чему прикасался родственник — превращалось в варьете, варьете — в балаган, а балаган — в деньги, которыми он щедро осыпал всех, кто вокруг него крутился. И карусель набирала обороты, вращаясь все быстрее и быстрее: били копытами игрушечные кони, крутились розовые слоны и расписные салазки, а родственник крепко сидел в седле в махновской папахе и стрелял в мир из двух маузеров.
Дом Городецкого распухал не по дням, а по часам — от новых пристроек, от новых людей, от ящиков с шампанским, за частоколом из заостренных бревен творилось черт знает что, и всем было интересно, но вислоусая стража в черных шароварах на представление пускала далеко не каждого, и кое-кто уже давал взятку за контрамарочку.
Разумеется, все это не могло не привлечь внимания компетентных органов.
Сначала подъехали к Матвею, у которого у самого рыло было в пуху, и очень даже, но Матвей, честно глядя в стальные глаза, поклялся и побожился, что писатель — честнейший и законопослушнейший человек, даже если и негритянка. Ну и что? Каждый имеет право быть негритянкой в демократической стране, а дружить с родственником было намного выгодней, чем с органом, даже самым компетентным.
Подъехали к Саломасову, и тот побожился примерно в тех же выражениях, что и Матвей, тем более, что в их с Матвеем прошлом было много общего, прозрачно при этом намекнув на свои широкие связи в среде демократической американской общественности, но благоразумно умолчав о том, что его собственное благополучие, с некоторых пор, зижделось на связи с модным писателем.
Подъехали к Павлу, но Павлу терять было абсолютно нечего, кроме своих цепей, поэтому он просто послал их на хер, после чего Елена впервые в жизни назвала его “Пашей” и “Настоящим Мужчиной”.
Юру приберегли на закуску, Юра был хоть и кривым, но все же родственником, но Юра оказался не по зубам — он сразу созвал ораву своих адвокатов, потребовал предъявления официальных полномочий и пригрозил пресс-конференцией: его оставили в покое.
Однако оставалось еще много путей, прямых и кривых, экономических и не очень, чтобы приблизиться к этому дальнему родственнику, засевшему в своем карточном домике, который он считал цитаделью.
Глава 22.
Тайная вечеря.
— Твои книжки читают, но никто их не понимает,- сварливо сказала Бутто. — Борхеса тоже читали, пока он был в моде. На тебя существует мода, она пройдет, и от тебя ничего не останется.
Они сидели в ночном клубе “Подвал”, в углу, в который, кроме Бутто и ее друзей, никого не пускали. Даже дыма от сигарет не было видно, в пропитанном алкоголем и никотином мраке, ничего не освещая, светились ядовито-зеленые трубки.
— Правда твоя,- кивнул родственник. — От меня ничего не останется. Но книжки останутся, даже если их все свалят в кучу и спалят. Они уже существуют в нервной системе массы людей, и будут путешествовать там, как вирус в компьютерной сети, и передаваться по наследству, как хромосомы. От Ницше тоже ничего не осталось. И книжек его теперь уже никто не читает. Но его мысли бродят в западной культуре, оплодотворяя ее новой жизнью, уже после того, как сам он помер в психушке, а Шопенгауэр эту культуру похоронил.
— Ты слишком много на себя берешь,- усмехнулась Бутто.- Ты считаешь себя гением, ты хочешь оплодотворить все человечество.
— Это самое малое, что я могу сделать для человечества,- скромно сказал родственник.
— А ты не гений и не Ницше,- насмешливо продолжала Бутто,- ты просто писака, который сам себя сделал модным, своими громкими воплями. Ты чудила, скоморох и злобный клоун, вот ты кто.
— Правда твоя,- ответил родственник. — Я убиваю потребительскую культуру своим смехом, так же, как Ницше убил Бога своим сарказмом. А никто ничего и не замечает, все думают так же, как ты. Но когда заметят, поздно будет тащить меня на костер, все превратится в костер.
— Пожалуй, стукану-ка я на тебя в отдел по борьбе с терроризмом,- задумчиво сказала Бутто.
— Стучи, стучи и тебе откроют, об этом и Христос говорил,- ухмыльнулся родственник.- Только никакое гэбэстапо еще не спасло мир от перемен, на которые он обречен. Все обновляется огнем, душа моя, и нет другого пути. Ницше предрекал войны, которых мир не видел. И такая война произошла очень вскоре после его смерти. Затем вторая. А то, что осталось от старых ценностей, догорело в Хиросиме. Старый мир кончился. Он исчез в быстрой серии катаклизмов, как Атлантида, и дело тут вовсе не в новой географии, а в новом ментальном пространстве. Нищие страны голодают не потому, что земля перестала рождать зерно, а потому, что хотят жить так, как на Западе — ни хрена не делая. Старый бог умер, равно как и равенство всех люд.ей перед ним, он сгорел вместе с химерами всеобщей свободы и братства. Но в нервных системах людей родился новый бог, по имени “Потреблятство”, и каждый получил идентификационное клеймо на лоб. Потреблять любой ценой, любой ценой дотянуться до пьедестала, на котором стоит Золотой Телец — а там, хоть зерно не расти. Этот новый мир стал старым, едва родившись, история ускорилась, история понеслась вскачь…
— …звеня золотыми подковами по черепам дураков,- насмешливо закончила Бутто. — Ты украл это у Алексея Толстого. Ты, вообще, воровит, родственник. Пассажик из Ницше, строчка из Гессе, мыслишка от Кроули — голому писаке рубашка.
— И тут правда твоя,- кивнул родственник. — Я только автор форм и толкований, но толкуемое старо, как само человечество. Мир — это темпоральная фуга, он цикличен, он обновляется огнем, но все возвращается на круги своя, и нет ничего нового под луной.
— Классная позиция,- расхохоталась Бутто.- Ты можешь выступить с ней в суде и Баха призвать в свидетели, когда тебя привлекут за плагиат.
— Так не привлекут же, — печально сказал родственник. — Не захотят, и Бах им ни о чем не скажет, да и не успеют, я был бы счастлив, как Христос на кресте, если бы меня пригвоздили к позорному столбу. Но время мучеников прошло. В конце каждого круга карусель истории ускоряется, трагедия мешается с фарсом, именно в такое время мы и живем.
— Хочешь выступить с проповедью, о, Учитель? — ухмыльнулась Бутто. — С горы, а? Публика тебя хочет. Меня зазванивают и заваливают письмами, сайт похож на центральный почтамт в выходные дни. Ты можешь изложить свои мыслеформы внятно, так, чтобы нормальный человек понял? На этом можно неплохо заработать, если не зарываться и не корчить из себя Христа.
— Ну, — родственник пожал плечами, — сбрешу что-нибудь.
— Слушай, — вдруг с любопытством, спросила Бутто, — а зачем тебе деньги? Ты же все равно выбрасываешь их черт знает на что и черт знает на кого.
— Бесплатный сыр бывает только в мышеловке,- грустно сказал родственник. — Мне приходится платить, чтобы его взяли. Но они доедают уже последний кусок, скоро мне и денег не понадобится.

Глава 23.
Гроза собирается
над домом Городецкого.
— На самом деле все очень просто, — говорил родственник. — Существует очень древнее знание, которое так и называют — “знание”, “гнозис” по-гречески. В соответствии с этим знанием мир и люди были созданы двумя богами. Богом тупым, которого так и называют — Саклас, то есть “Дурак”. И богом острым, которого по неким причинам называют Атанатас, то есть “Бессмертный”. Ни тот ни другой не является благим по отношению к людям. Они просто играют в свои игры. Но создания Сакласа носят качества создателя: тупость, приземленность, инстинкт собственности. И создания Атанатаса носят его качества: остроту, изощренность, игровое начало. Качества Сакласа — это качества земли. В своей совокупности это неподвижный Рай, где человек пребывает в сытости и животной тупости. Качества Атанатаса — это качества огня, пребывающего в сердцах звезд, равно как и в сердце земли. Это Ад. Человек не может повлиять на богов никаким способом. Когда он пытается делать это через молитву, культ или магию, он приводит в движение собственные божественные качества. Ни больше и не меньше. Он призывает Рай или Ад. Ни больше и не меньше. Но поскольку он не знает, чего хочет — его разрывает, как лягушку — силами, о которых он никак не осведомлен. Мир двойственен, человечество двойственно, подобно паре богов, их создавших. Боги безразличны к своим созданиям — это расходный материал. Но человек земли или человек огня может стать хозяином Рая или Ада, если осознает свои божественные качества, — через прямое знание, гнозис. Это знание является прирожденным достоянием каждого человека. Чтобы овладеть им, надо отсечь все лишнее — землю от огня, Рай от Ада. Алхимически чистые Добро и Зло — это категории верха и низа, а не морали, они идентичны, взаимозаменяемы и зависят от позиции. Занять позицию, в соответствии со своими качествами,- вот что значит овладеть гнозисом.
— Ну, хватит! — Полковник выключил телевизор и в сердцах швырнул пульт на стол. — Этот тип зарывается. Белого Братства нам тут еще не хватало. Или Черного, как будто своих серобуромалиновых мало. На что он живет? Откуда у него деньги, вообще, на весь этот балаган?
— Гонорары получает за свои книжки,- осторожно сказал Подполковник. — Легально.
— А налоги платит? — сквозь зубы спросил Полковник.
— Платит, — кивнул Подполковник. — Исправно.
— А что у нас, вообще, на него есть? — повысил голос Полковник. — Оружие? Наркотики? Может, малолетних растлевает?
— Не растлевает, гад, — упавшим голосом сказал Подполковник. — И паспорт в порядке. Ничего и нет, в принципе.
— Быть такого не может! — взорвался Полковник. — На всех есть! Чтобы такой тип не нюхал, не кололся и не курил дрянь? Не верю!
— Ну, можно, конечно, поскрести по сусекам, — с сомнением сказал Подполковник. — Но вряд ли наскребем достаточно, чтобы его закрыть. Не дурак он.
— Да на хер он нужен, закрывать его! — заорал Полковник.- Хлеб тут русский проедать! Подержим суток тридцать, чтобы обосрался, и депортируем к ибени матери. Пусть хохлы с ним разбираются. Там не то, что здесь, там с ним быстро разберутся. Будет свои книжки в шизо писать на стенке, дерьмом. Короче, организуй вызов в ближайшую ментовку, там задержим и что-нибудь предъявим.
— Не пойдет он, — угрюмо сказал Подполковник. — Без официальной повестки из прокуратуры — не пойдет. Адвоката пришлет.
— Какие, к черту, адвокаты?! — зарычал Полковник. — Не пойдет он! Не пойдет, значит, задержи его прямо на улице, церемониться тут, со всяким фуфлом!
— Не получится, — еще угрюмей сказал Подполковник. — У него охрана. По мордасам получим, если без санкции. Не стрелять же в него?
— Тебе самому надо застрелиться, с такими мозгами, — тихо и угрожающе сказал Полковник. — Готовь агентурное сообщение: по такому-то адресу хранят оружие и наркотики. Бомбу делают, понял?! — сорвался на крик Полковник. — И действуй по информации, без всяких санкций, пока они не взорвали пол-Москвы! А то сам под санкцию попадешь!
— А если ничего не найдем? — тоскливо спросил Подполковник.
— А ты попробуй не найди! — весело ответил Полковник. — Сам и ответишь.
Глава 24.
Аутодафе.
…Павел ошеломленно смотрел на двух вооруженных мужчин в форме, застывших в проеме распахнутой двери.
— Спецпочта, — вежливо сообщил один из них.
— Что это? — спросил Павел, глядя на облепленный сургучными печатями пакет в руках.
— Не наша компетенция, — покачал головой почтальон.- Велено передать лично в руки, если вы будете любезны предъявить паспорт.
Поколебавшись, Павел предъявил и расписался.
Закрыв дверь, он взломал печати. Внутри лежала записка: “На память и в дополнение к моим портретам. Больше никогда не охоться на лося, не кусай бабок за зад и купи Елене лимонаду”. И много чистых белых тысячедолларовых бумажек.
— Двести, — сказала Елена, пересчитав их. — Теперь ты можешь выйти за меня замуж.

…Юра взял трубку, и Бутто спертым голосом сказала ему в ухо: “Включи телевизор”.
— В чем дело? — недовольно спросил занятый Юра.
— Включай телевизор, — тем же странным голосом повторила Катька. — Канал “К-12”.
Юра включил.
Во весь экран полыхал дом Городецкого. Внутри что-то рвалось, в синеющее небо летели искры. На приличном расстоянии суетились пожарные, пытаясь достать огонь вялыми струйками из брандспойтов.
— Возгорание произошло около часу назад, — частила молоденькая тележурналистка. — Пламя сразу охватило весь дом, перекинулось на деревья, лес погасили, но дом и тех, кто, возможно, находился в нем, спасти не удалось. Жар и сейчас такой, что невозможно приблизиться, он ощущается даже здесь. Пока неизвестно, кто сообщил о пожаре. Но на месте происшествия находится ФСБ и милиция. От детальных комментариев они отказываются, однако, по предварительной версии, произошел взрыв бытового газа.
Дрожащей рукой Юра набрал номер родственника.
— Абонент находится вне досягаемости сигнала, — ответил ему безликий голос.

Эпилог .
Время — змея, кусающая себя
за хвост.
Этому типу неслыханно повезло. Издательство “Кредо-Пресс” перепродало его рукопись американскому “Фениксу” за 346 тысяч баксов. Собственно, предлагая рукопись американцам среди кучи другой макулатуры, “Кредо” еще не имело на нее никаких прав. Эта рукопись попала в руки шеф-редактору левым путем, через несколько рук, в которые ее всунул нищий и никому неизвестный автор. Но когда “Феникс” предложил 300 штук, что для гринго было сущей мелочью, шеф подсуетился и выторговал 346 — 175 из которых отстегнул автору, от щедрот своих. Это было щедро — мог бы кинуть тысяч 13 в его дрожащие от голода и жадности руки, и хватило бы. Это было вполне по издательской совести, на которой остались детали этого гешефта — темной, как и сам гешефт, но ослепившей автора блеском немыслимого богатства — чтобы не совал свой нос в детали.
Теперь дон Хосе-Мигуэль Леал топтался на перроне в ожидании этого Креза, который бросил собирать окурки на вокзале и мчался на всех парах из своего Путумайо, чтобы получить на голову свалившиеся баксы. Крез приходился дону Хосе дальним родственником, а дон Хосе приходился ему той самой рукой судьбы, вручившей редактору лежалые бумажки, которые собиратель окурков называл “мой роман”. Рукопись дон Хосе видел мельком, достаточным, чтобы преисполниться к ней отвращения. Таким же образом и с такими же последствиями он видел автора, лет семнадцать назад. Дон Хосе-Мигуэль был достаточно процветающим совладельцем концертного агентства, достаточно далеким от издательских дел, но его мама еще помнила маму путумайца, состоящую с ней в нудной переписке, и Хосе-Мигуэль не мог отказать в протекции, — скорее, собственной маме, чем автору. На свою голову, он собственными руками пролил золотой дождь на голову путумайца, и теперь должен был за это расплачиваться. Память дона Хосе еще хранила его гнилозубую ухмылку, а внутренний карман — врученную мамой фотографию, с которой пялилась хулиганская рожа, лет ему должно было быть около 50-ти, и ничего кроме превентивной неприязни он не вызывал.
Он вызвал секундную оторопь у видавшего виды дона Хосе, ничего подобного дон Хосе не ожидал. Человек, выпрыгнувший из вагона в яркое буэнос-айресское утро, имел внешность потасканного молодого человека лет тридцати трех, выглядящего на все сорок, но никак не на пятьдесят. Глядя на него, хотелось сморгнуть, он весь был какой-то двойственный и гибкий, как кот, отраженный в мокром асфальте. В черном велюровом пиджаке, рокерской майке, заправленной в синие джинсы, затянутые на плоском животе серебряным поясом, и ковбойских сапогах, за плечами его болтался рюкзачок, в руках были две клетки с кошками — черной, как змея, с изумрудными глазами, и рыжим котищем, с совершенно бандитской мордой. Плешивая голова путумайца была обрита наголо, серебряный клок волос на квадратном подбородке казался приклеенным, от хулигана на фотографии остались только кошачьи глаза, очень яркие на смуглом, как бы обожженном, лице, и Хосе-Мигуэля моментально нашедшие — как воробья на панели.
Приезжий вдруг поставил клетки на перрон и воздел к небу руки. У Хосе упало сердце: сейчас кинется целоваться. Приезжий пал на колени и со смаком поцеловал землю. Прохожие, ухмыляясь, обходили его, как пьяного. Хосе почувствовал, как лицо заливает краска — вот шут, на мою голову!
Родственник поднялся с колен, встряхнулся так, что Хосе почти увидел, как дыбом встала черная шерсть вдоль его хребта и за острыми ушами, аккуратно отер алый рот мизинцем, подхватил свои клетки и легко приблизился.
— Здравствуйте, — сказал он неожиданно мягким, интеллигентным голосом. И медленно растянул губы в усмешке.

К О Н Е Ц