Ночной фармацевт
20.07.2017
Царь опиума
Царь опиума
20.07.2017
Показать все

Боно-Бенге

Боно Бенге

Убийство багровой нитью проходит сквозь бесцветную пряжу жизни…
«Этюд в багровых тонах».
Артур Конан-Дойл.

Глава 1
— «Боно-Бенге» — написал он на листе бумаги и застыл в предвкушении. Он понятия не имел, что значит это слово. Но звучало клёво. «Боно-Бенге», — как заклинание. «Боно-Бенге», — как зелёный изумруд во лбу чёрного идола. Из этого таинственного сочетания звуков, записанного иероглифами смысла, начинает виться нить повествования, пронзая собой ткань реальности, изменяя реальность и созидая её. О, как это было восхитительно! «Боно-Бенге», — зелёный паук, дрожащий в пространстве на струне его воображения. Он сам — Боно-Бенге. Отсюда он начнёт опутывать мир паутиной, делая его своим.
Он шёл по лесистому парку, уже тронутому цветами разложения, кристальный воздух был пронизан серебряными паутинами. Пахло смертью. Он любил гулять где-нибудь в безлюдном месте, написав первое слово. Больше заботиться было не о чем, семя было брошено в почву, семя уже прорастает во влажных и пульсирующих лабиринтах его мозга. Потом он просто запишет пару-тройку страниц и будет ждать. Потом ещё. А потом нарубит готовое тело романа на главы. Конечно, будет брызгать кровь. А как же? Без крови не бывает.
Он брел, не разбирая дороги, через забрызганные красным кусты. Во время таких прогулок ему было свойственно отключаться. Он не обдумывал никаких замыслов, его просто здесь не было, птицы не замечали его. Ноги его были зрячими, но глаза обращены внутрь. Он мог бы услышать, но не услышал, — в полной тишине он двигался среди образов другого пространства. И выйдя из-за ржавого задника осени, вдруг обнаружил себя на сцене драмы, среди кроваво-красных кустов боярышника.
Никогда в жизни он не видел, чтобы так били человека. Двое немолодых мужчин в дорогих пальто, насмерть забивали ногами девчонку. Он был автором триллеров и достаточно опытным человеком, но зрелище заворожило его своим диким, неолитическим зверством. Долгое мгновение он смотрел, ещё не вполне придя в себя от своих осенних грёз. Потом поискал глазами и нашёл, — камень в траве, он ждал его там, омываемый дождями, двадцать тысяч лет. Подняв его, он мельком удивился, — как удобно лежит в руках этот кусок песчаника, даже углубления для пальцев есть. Пока, увлекаемый вперёд камнем, он быстро шёл к двум широким спинам, мелькнула мысль, — а зачем он это делает? И ушла, смытая дождями.
Разве человеческая голова может раскалываться так, — с хрустом? Он никогда не думал, что человеческий череп так непрочен, как арбуз. Вторая голова начала поворачиваться, пуча глаза. Камень влетел в неё, камень всё сделал сам.
Собственно, двух ударов оказалось достаточно. Он стоял, глядя на головы, с камнем в руках, не зная, куда его деть. Одна пара ног ещё продолжала загребать каблуками ржавые листья. Ему почему-то казалось важным дождаться, когда движение утихнет. Мозг оказался совсем не таким, каким его предъявлял анатомический атлас, — никаких извилин он не заметил. Красно-серые куски жира, — вот как это выглядело. Может быть, все атласы лгут? Может быть, Земля продолжает оставаться квадратной? Он хихикнул. Кто-то тронул его за локоть.
Она мало напоминала живого человека, — тем не менее, она была на ногах и ухмылялась. Присмотревшись, он понял, что это кровь, размазанная в углах рта, придаёт ей сходство с клоуном. Она сказала что-то, он не понял. Она жутко хрипела сломанным носом, передние зубы ей вышибли. Она злобно дёрнула его за рукав. Он уронил камень между ног и пошёл вслед за ней. К её мокрым от крови волосам прилипли сухие листья.
На рыжей грунтовке стоял зеленый БМВ, — как оливка, закатившаяся в ржавый лес. Девка распахнула дверцу, едва не упав при этом — и упала за руль. Он вполз рядам с ней, как засыпающая змея.

Глава 2
Она выглядела искалеченной страшно. Вся передняя часть тела от лобка до шеи превратилась в сплошную багрово-синюю гематому так, что сосков грудей не было видно. Но если бы оказались разорваны внутренние органы, она бы просто не добралась сюда. Её били по голове, но сознания она не теряла. Значит, внутричерепных повреждений не было. Потом она нюхнула какой-то мерзости из пакетика — и открылся один бутылочно-зелёный глаз. Голову она уже промыла от крови и обнаружилось, что волосы у нее тёмно-рыжие. На стуле она сидела очень прямо, потому что болели ребра, может и сломанные. Но умирать явно не собиралась.
Она сумела дойти сюда на своих ногах, оставив машину в сарае какой-то частной развалюхи. Теперь они находились в однокомнатной норе, на седьмом этаже облупленной многоэтажки, на самом краю города. ещё не совсем стемнело, из окна были видны сумрачные поля.
— Ты кто такой? — спросила она. Сидя прямо на своём стуле, она была похожа на губастую африканскую статую из красного дерева.
— Никто.
— Так не бывает. Имя у тебя есть?
— Нет.
— Дело твоё. А чем ты занимаешься, можно спросить?
— Пишу книжки и продаю тем, у кого есть имя. Они ставят это имя на обложке и продают дальше.
— Хорошо платят?
— На жизнь хватает.
Она окинула его взглядом с ног до головы. Она сидела перед ним одетая в клочок материи между ног, избитая до полусмерти и окидывала его взглядом и оценивала уровень его успешности. Что это, — наркота, железное самообладание или у этой бабы девять жизней? Которую из них он спас? А не воткнуть ли спасённой кухонный нож под левую сиську и тихо покончить с этим? Никто кроме неё не видел, как он убил двух человек.
— У тебя талант, — сказала она.
— Я знаю, — ухмыльнулся он.
— Пи-са-тель, — сказала она, — ты только что завалил двух здоровых быков. Камнем. Раз-два и всё. У одного из них была волына, ты знаешь? И никто, ничего не видел. И никакая кошка тебе под ноги не кинулась. И никто нас не остановил. А зачем ты это сделал, а? —
— Не знаю, — ответил он.
— Талант у тебя, — уверенно повторила она. — А ты книжками торгуешь. У тебя во рту фикса из фуфлыжного золота. И носки воняют. А ты книжками торгуешь. Я тебе могу выгодное дело предложить. Ты мне помог, давай теперь поможем друг другу.
— Нет, — сказал он. — Не надо мне твоей помощи. Я больше не собираюсь никого убивать.
— Да речи нет! — Она качнулась вперёд и сморщилась от боли, — я знаю, где взять мак. Тачка есть. На такой тачке можно приехать к барыгам и они будут знать, с кем имеют дело. И менты знают. Такой тачке никто палку не кинет, вот почему я её не выкинула. И мы не будем таскаться с этим маком. Мы возьмём солому за копейки, отъедем на десять километров и выпарим её в лесу. Если взять маку, сколько до крыши влезет, мы получим килограмма полтора сухого сахару. Мы пропарим его с кислотой и получим кило героину. Ты знаешь, сколько стоит кило героину здесь, в городе?
— А зачем тебе я? — спросил он.
— Баба она и есть баба, — она вздохнула. — Так все барыги думают. Они наебут. Могут и закопать. Мужчина нужен, крутой.
— Я писатель, — мрачно сказал он.
— Ты мокрушник, убийца, — сказала она.
— Я жизнь тебе спасал, — сквозь зубы сказал он.
А кто такая я? — спросила она. — Кто мне поверит? Все будут думать, что я их спецом сняла- и завела в лесопарк. А там ты ждал, чтобы завалить и забрать бабки. Бабки я забрала, они у меня. А завалил их ты. Вот какие дела.
— Ты напрашиваешься, да? — тихо спросил он.
— У меня нет другого выхода, — она судорожно втянула в себя воздух. -Я в жопе. И ты тоже. И мы оба будем жопой зарабатывать, если шанс упустим. Ты — по-своему, я — по-своему, если только ты меня не замочишь.
— Сколько ты денег взяла? — спросил он.
— Двенадцать штук, — ответила она.
— Из кармана, что ли? — удивился он.
— Нет, — она чуть качнула головой, — в барсетке лежали. Я вообще, не блядь. Случайно получилось, они меня на улице сняли. Потом я потянула эти бабки. Они засекли и начали меня мочить.
— И этих денег хватит на твою операцию? — спросил он.
— Нет, — она раздавила в пепельнице окурок, — надо ещё столько же. Найди их и я тебе обещаю, что через месяц у тебя будет имя, отчество, фамилия и место жительства. В трёхэтажном особняке.

Глава 3.
«Боно-Бенге», — как заклинание. «Боно-Бенге», — как зеленый изумруд во лбу красного идола. Из этого таинственного сочетания звуков, записанного иероглифами смысла, начнёт виться нить повествования, пронзая собой ткань реальности, изменяя реальность и созидая её. О, как это было восхитительно! Перечитав написанное, он схватил перо, чтобы добавить одну-единственную строчку… В дверь раздался звонок. И он тут же забыл её.
На мгновение она застыла в раме двери, — дама в зелёном, — потом шагнула вперёд, протолкнув его внутрь, как одноимённый полюс магнита. Он чуть шатнулся, отступив назад, — её деловой костюм был сногсшибателен, пол-лица закрыто невесомыми дымчатыми очками, тянувшими на пару сотен баксов, тонкий стальной кейс в руке, стрижка, — как медный шлем.
— Чего встал? — сказала она вполне разборчиво, зубы сияли жемчужной белизной, он учуял малиновый запах её губной помады.
— Вот техпаспорт, — сказала она в его комнате, очень похожей на её собственную. — Вот номера, — она выбросила на стол две пластины, на одной из которых был изображен череп и кости. — На двигателе и корпусе уже накоцали, что надо. Стёкла пришлось заменить, зубы и нос.
— Зачем стёкла? — спросил он.
— Меченые были, под ультрафиолет. Будешь? — она раскрыла зеркальный портсигар.
— На что ты будешь товар покупать? — сказал он, не притрагиваясь к кокаину. — Хату я заложил, больше ничего нет.
— Сторгуемся как-нибудь, — она усмехнулась и наклонилась к нему, он снова учуял малиновый запах её рта. — Ты не волнуйся. Ты береги свой талант. А я за нас обоих поволнуюсь.
Он так и сделал. Через час, они стояли на пронизывающем ветру возле уличной забегаловки и жадно заглатывали шаурму, — в доме у него никакой еды не нашлось. Несколько минут назад, она за несколько минут выжала его, как лимон. Но сама продолжала выглядеть так, как будто только что вышла с симпозиума по ядерной физике. За несколько минут относительного времени, он успел сделать и позволил сделать с собой всё то, что считал постыдным, противоестественным и недопустимым. На диване и на полу. Почти не раздеваясь. Без всяких предохранителей и тормозов. Теперь он с удовольствием глотал жирное мясо, ни о чём не думал и был вполне счастлив. На данный момент.
— А сколько ты книжек написал? — спросила она.
— Штук двадцать, двадцать пять, — ответил он.
— Ты что же, их не считаешь? — удивилась она.
— Считаю, — кивнул он. — Но всё время сбиваюсь со счёту.
— Ты мне дашь что-нибудь почитать? — спросила она.
— Нет, — он отрицательно покачал головой. — Я не держу в доме этого фуфла.
— А как ты пишешь, выдумываешь? — спросила она.
— А ты думаешь, кто-нибудь думает, когда читает? — ухмыльнулся он. — Они глотают это, когда жрут или срут.
— Ну, не все же, — возразила она.
— Все, — отрезал он. – Читатель вымер ещё в прошлом веке. Остался потребитель чтива. «Он выбил ногой дверь, дал кулаком в морду, поставил её раком и трахнул», — вот, что им надо.
— А чего ты удивляешься? — усмехнулась она.- Всё как в жизни.
— Я боюсь, что за мной придут, — неожиданно для себя сказал он, провожая её к маршрутке.
— А ты не бойся, — спокойно сказала она. — Ты же не боишься, что за тобой придёт смерть?
— Нет, — ответил он.
— А драных ментов ты боишься, — на ходу она открыла свой кейс и сунула ему пластиковую коробку. — На.
— Что это? — спросил он, коробка была тяжёлой.
— Волына, пистолет, — ответила она.
— Зачем? — удивился он.
— А ты положи его в карман и поймёшь зачем, — сказала она. — Ты не ментов боишься. Ты боишься, что тебе дадут кулаком в морду, а потом поставят раком. А ты не давайся им. Вот и всё.
— Эта штука дорого стоит, — заметил он.- Деньги текут.
— А твоя жизнь сколько стоит? — усмехнулась она. — Вся жизнь утечёт, пока ты будешь стоять раком.
— У тебя большой опыт, да? — сквозь зубы спросил он.
— У меня большой опыт, да, — сквозь зубы ответила она. — А у тебя есть талант. Я бы с уркой не связалась. А ты другой. Ты в камеру не пойдёшь. С этой волыной. Ты меня оскорблять не пытайся, ничего не выйдет.
— А у тебя вышло, — мрачно сказал он.
— Потому, что ты правду почувствовал. Тебя по правде надо доставать, чтобы ты разозлился. А то закопался во всякую мутню и сосёшь там сам у себя. И сам на себя злишься и сам себя боишься. Пусть другие тебя боятся. Ты видел, какие шары были у того быка, которого ты вторым замочил? Тех быков уже закопали. Концов нет никаких. Менты будут набивать свою папку бумажками ещё месяца два, потом забудут. Ты думаешь, это единственная мокруха в городе? – Она закурила, не сбавляя шага и сплюнула на панель. — Дурных урок ловят оттого, что они языком ляпают. И бандюков тоже. У них, — общество, все друг друга знают. Или бригада какая-нибудь, одиночек нет. Каждый считает себя козырным, а без толпы ничего не может. — Она презрительно искривила губы. — Им приходится гнать волну, чтобы «встать», доказать себя. А тебе доказывать ничего не надо. Ты один, тебе нечего бояться.
— А тебя? — спросил он.
— А я — могила, — усмехнулась она.

Глава 4
Первый блин вышел комом — и упал в кровавую грязь, в самом начале их дороги. Они пришли забирать машину, которая находилась в той самой развалюхе, куда они её и поставили — в мастерской умельца. Умелец, угрюмый, заросший седой щетиной мужик, машину отдавать отказался и потребовал ещё полторы штуки. Рядом с ним тёрся бандитского вида парень с руками в наколках и согласно кивал бритой головой. Девка стиснула зубы, достала из кармана ключи и молча пошла к»бээмвухе». Мужик толкнул её в грудь так, что она села в грязь своим красивым задом, обтянутым юбкой цвета морской волны.
Он опешил. Он-то, полагал, что если уж к человеку обратились с таким делом, так он должен находиться с заказчиком в добрых отношениях. Он шагнул к мужику, чтобы его урезонить. Но мужик вдруг присел и выхлестнул из кармана финку.
Сталь загипнотизировала его. Сталь дёрнула его руку к пистолету, пистолет зажил собственной жизнью. И глухо рявкнул, как разбуженный бульдог. Мужик упал. Парень стиснул в кулаке монтировку, раскрыл рот и получил пулю в рот.
Они не стали особо возиться с трупами, просто убрали их в сарай, где раньше стояла машина.
В поход они вышли в сумерках, очевидно было, что стартовать надо с места стоянки, не маяча по городу и к цели двигаться по ночной дороге, оставляя меньше места для неожиданностей. Аммуниция лежала в багажнике, подванивая ацетоном. Умельцы успели вскрыть одну бутыль, пока заранее загруженная машина была в их распоряжении.
Уносимый во тьме, прорезанной светом фар, он чувствовал себя до странности спокойным, почти засыпающим. Всё, что осталось за спиной, ощущалось им как через подушку, — глухо и невнятно. Как будто всё, что произошло, — произошло двадцать или сто лет назад — и осталось в глухой ночи, далеко-далеко на дороге.
Они остановились на обочине, чтобы помочиться, после чего он уступил ей место за рулём.
— Откуда у тебя такие шрамы на заднице? — вяло поинтересовался он, ему почему-то казалось, что теперь он может задать этот вопрос.
— На «малолетке» у нас была сушилка, — сказала она. — Сапоги сушили, одежду. Углём топили, печка там была. На эту печку меня посадили голой жопой. Сёстры во Христе.
— Почему сёстры? — спросил он.
— Сильно верующие были, — она усмехнулась, по её лицу пробежал галогеновый свет встречной машины. — А я плюнула на их иконы. Отомстили, значит, за своего Христа. Потом я их сжила со свету, по одной.
— Убила, что ли? — поинтересовался он.
— Человека можно отправить в ад и не убивая, — ответила она.
— Можно, — согласился он. — А ты ведь знала, что тех артельщиков придётся кончить?
— Знала, — кивнула она.- Я только не знала, как это лучше сделать. А ты всё устроил.
Они менялись за рулём ещё пару раз, под утро он заснул на заднем сидении и когда проснулся, обнаружил, что автомобиль движется через лес. По узкой асфальтовой дороге были рассыпаны сосновые иглы и шишки.
— Сейчас мы встанем где-нибудь и перекусим, — сказала она. — И вперёд, на хутор. Аппаратура у нас толковая, если сопли не жевать, может, за сутки и закончим.
— Холодно, — сказал он, обнимая кружку кофе, сваренного на керосинке и ёжась от утренней сырости. — Никогда не думал, что здесь можно выращивать мак в лесу.
— Ещё как можно, — сказала она. — Лучше, чем в Узбекистане. Там жарко, он сохнет. А здесь он сок набирает. Головки, что твой кулак. Ему и тепла-то нужно чуть-чуть, в мае уже собирают.
— Я где-то читал про одного деятеля, который выращивал мак на кладбище, — сказал он. — На хорошо унавоженной почве.
— Один лох пишет, другой читает, — фыркнула она. — Это тот писака для красивости придумал: кладбище, мак. Не любит мак жирную почву. Он любит почву лёгкую, чтоб с песком. Такую вот, — она ковырнула каблуком землю. — Мак хорошо растёт там, где картошка хорошо растёт. Но если ты его вот здесь посадишь, может и не вырасти.
— Почему? — спросил он.
— А чёрт его знает, — она пожала плечами.- Если уж он где-то принялся и ты ему дал просеяться, то потом уже ничем не выведешь. А если ему что-то не понравилось, то и не вырастет. Местные всегда на картошке зарабатывали, мак вокруг огородов рос, как бурьян. Потом какой-то барыга придумал кинуть туда хороших семян. И у них получился гибрид, какого нигде нет. Теперь они с сотки получают больше, чем в какой-нибудь Бирме с гектара. И хрен чего найдёшь, в лесах этих, особенно на хуторах.
— И менты не ищут? — спросил он.
— Ищут, чтобы в доле быть, — ответила она. — Тем, которые местные, особо и искать не надо. Приехал и получил, это же не в конторе на лапу взять.
Ещё через полчаса они въехали в хутор, который состоял из несколько запущенного вида строений, крытых древней, пористой черепицей. Он никогда не видел, чтобы свиньи бродили на свободе, но здесь они бродили, бродили индюки и утки, торчал «журавль», никакой ограды не было вообще. Навстречу им вышел добродушно улыбающийся старичок, лысый, с седой бородой.
— Я здесь была в прошлом году, — без предисловий сказала она. — Мы за товаром приехали. Нужно много.
Старичок впился в её лицо блекло-голубыми глазами, потом обшарил взглядом их обоих, задержавшись на её элегантном кейсе и спросил, — Сколько?
— Сколько в машину влезет, — ответила она.
— Богатая у вас машина, — старичок расплылся в улыбке, показав хорошие, фарфоровые зубы. — А грошики покажи?
Она открыла кейс. На удивление, он оказался набит тонкими пачками сотенных в банковских упаковках.
— Ладно, — старичок пожевал губами. — Будет дело.
Откуда-то из-за сараев к нему подтянулись ещё двое, мужик помладше и белобрысый пацан лет семнадцати. — Покажи им, — кивнул старичок мужику. — Вроде свои.
По шаткой лестнице они поднялись на сенник, расположенный над обширным помещением, где стояли две лошади, корова и новенькая «Нива». Наверху мужик откинул вилами сено. Под сеном лежали туго набитые джутовые мешки. Мужик развязал один из них и вынул горсть дроблёных, белых на изломе коробочек мака. — Чистый, — сказал он. — Мелко ломаный. Белый, как молоко.
— Почём? — спросила она.
— Ну, — мужик тяжело вздохнул. — По два бакса за стакан отдадим. Как родным.
— Какой стакан? — она усмехнулась. — Всё заберём. Две ходки сделаем.
— Ну, — мужик вздохнул ещё тяжелее.- Тады считай мешки и пошли расплачиваться.
В дом их не пригласили. Они прошли к столу под дощатым навесом и встали по обе стороны, -два продавца, два покупателя. Она открыла кейс и начала выбрасывать на стол пачки долларов. Старичок ловко рвал упаковки, разворачивал пачки веером и мельком глянув на них, передавал мужику. Мужик считал. На четвёртой пачке он застыл. И тихо сказал, — Вот блядь, они же фальшивые. Потом уронил деньги на стол.
В следующий момент двое мужчин застыли по обе стороны стола. Один — с «наганом», второй — с «пээмом» в руке. Но не выстрелили. Возможно, им и удалось бы разойтись по тихому, пятясь задом, покупатели — к машине, барыги — к своему логову. Но вдруг от сарая грохнул ружейный выстрел. Целились по ногам, но целились плохо — пара дробин впилась ему сбоку в правую ягодицу.
Они нажали на курки одновременно. «Наган» щёлкнул и не выстрелил, — тяжелая «пээмовская» пуля бросила мужика на спину. Старичок взвизгнул и присел. Покупатель перегнулся через стол и прострелил ему голову сквозь скрещенные на лысине пальцы. Из-за угла сарая появился пацан, на ходу суматошно перезаряжая одноствольное ружьё. Покупатель расстрелял его с расстояния в десять метров.
— В дом, — сказала она. Они ворвались в полутёмную хату. Пожилая женщина в переднике и белом платочке, прижималась к печи. Он застыл, глядя на её трясущиеся губы. Напарница вырвала пистолет из его рук и дважды выстрелила старухе в грудь.

Глава 5
Они встали лагерем в лесу, в десяти километрах от хутора. Уходя, они собрали гильзы, сбросили трупы в колодец, заперли хату на висячий замок, отвязали животных, сбросили на пол сарая всё сено и ячмень, которые смогли найти, забрали «Ниву»‘ и закрыли сарай на засов. Для поверхностного наблюдателя всё могло выглядеть так, как если бы хозяева уехали куда-то на своей машине. Затем, они загрузили маком оба автомобиля и покинули обезлюдевший хутор.
Продвигаясь к месту стоянки, они наткнулись на лесное озеро и разгрузив обе машины, «Ниву» утопили в нём, после чего занялись производством.
Она извлекла из багажника БМВ два противня из толстой нержавейки, банки с химикатами, четыре керосинки.

Вдвоём они поставили тяжеленные противни — каждый на две керосинки, предварительно отрегулировав самый малый огонь. — Не вспыхнет? — спросил он. — Может и вспыхнуть, — кивнула она. — Лучше делать это на электрической плитке. Если есть.
Внутрь она насыпала мак и залила его какой-то вонючей жижей из банок. Жестом показала, что нужно ждать, и первая присела рядом, не сводя глаз с ёмкостей. Он присел чуть подальше – на всякий случай.
Смесь бурлила, над ней поднимался бурый туман испарений. Объём жидкости быстро уменьшался. Когда раствор уже едва покрывал дно, она быстро выключила керосинки.
— Это важный момент, — сказала она, — надо успеть вовремя убрать огонь. Он подошёл ближе и увидел, что на дне остался зеленоватый порошок.
— Это героин? — с сомнением спросил он.
— Ну, это «грязный» героин, — ответила она. – Тонкостей я не знаю, я не химик.
— Ну, так стоить же будет меньше, — возразил он.
— Ничего подобного, — ухмыльнулась она. — Чистого героина вообще не бывает. Туда обязательно суют всякое дерьмо, чтобы больше было. Покупают импорт и разбавляют – хоть содой. Чистый ходит только внутри мафии, они друг друга не обманут, побоятся. А местный продукт вполне можно продать и порядочным людям. Он ничуть не хуже и от него ласты не склеишь.
Освоив «ноу-хау», он включился в процесс и они работали всю ночь, подстёгивая себя кофе и кокаином. А под утро он сказал, — Ты же знала. Ты знала, что придётся их всех замочить, когда делала эти «куклы». Поэтому ты тратила бабки напропалую, ты не собиралась платить. — Конечно, — спокойно ответила она. — Ты же со мной. Зачем платить, если можно взять задаром? — Почему ты меня не предупредила? — спросил он. – Потому, что ты сочинитель, — ответила она. — Если ты не воображаешь, ты действуешь без страха.
Не прерываясь ни на минуту, они почти закончили к середине следующей ночи и совершенно одуревши от кокаина, ацетоновой вони и бессоницы, он пошёл вглубь леса, чтобы облегчиться, его пошатывало и невыносимо крутило в животе.
Когда спазмы в кишечнике, наконец-то, прекратились, он смог увидеть впереди за деревьями какое-то пустое пространство, залитое светом луны и через минуту стоял на краю лесной гари.
Посреди гари торчала высокая, чёрная старуха и смотрела на него, — единственным сияющим глазом из-под торчащего углом платка. Бесшумно прилетела сова и села старухе на голову. Внезапно он понял, что это, — обломанный ствол дерева, с прогоревшей вверху дырой, через которую сквозила луна. Теперь они смотрели на него втроём: деревянная старуха, луна и сова. Сова задрожала горлом и что-то пробормотала. — Что? — спросил он. — Иди, иди, — сказала сова, — у тебя талант. Он потянулся к пистолету и грохнул выстрелом, в лунном мареве взлетело облачко чёрной пыли. Сова исчезла — старуха смотрела на него обоими глазами. Через несколько ударов сердца, он громко сказал в пространство, — Глаза открываются от нажатия курка. — И побрёл назад.
На рассвете, заполнив две большие банки из-под кофе готовым продуктом и расшвыряв по кустам ненужную амуницию, они покинули провонявшую растворителем поляну. А когда, ошалевшие от усталости и наркоты они выруливали на дорогу, справа взвизгнули тормоза. И в бок их машины, почти упёрлась «Нива» с милицейской мигалкой.

Глава 6
Они были слишком измотаны и не успели среагировать мгновенно. Дверь распахнулась, из машины выскочил мент в расстёгнутом кителе и с охотничьим ружьём в руках. — Стоять ! — заорал он. — Выходи, падлы !
Через минуту они оказались повязаны, он — в наручниках, она — веревкой, врезавшейся в кисти рук.
Мент пылал праведным гневом, мент находился в родственных и деловых отношениях с убитыми барыгами. Явившись на хутор этим утром, он быстро понял, что там произошло и кинулся в погоню, моля Бога об удаче. Бог услышал его, но жадность сгубила. Ему бы запросить поддержки по рации или бросив БМВ на дороге, посадить девку рядом с собой, уложить мужика на пол в багажнике и так добираться до конторы, — тогда он имел бы шанс. Но мент обшарил задержанных, отобрав пистолет и уже нашёл бабки и героин, а рядом стояла тачка, стоимостью в целое состояние, — такой шанс в ментовской жизни случался один раз. И лихорадочно соображая, мент решил сменять жизни никчёмных урок на свой шанс — и поиметь всё, не делясь, ни богатством, ни правосудием, ни с Богом, ни с чёртом, ни с людьми, ни с их законом. Так он утратил всё, — качнув стволами ружья в сторону леса, — Вперёд, гады !
Сочинителя душил смех. Сочинитель много раз сочинял подобные истории и знал, куда ведут его и его бесноватую подругу, со связанными за спиной руками. Но происходящее выглядело настолько нереальным, настолько написанным на бумаге, для удовлетворения дешёвых страстишек дешёвых читателей, что страха он не испытывал абсолютно. Поэтому, когда палач, в очередной раз, ткнул его стволами в спину, он просто повернулся к нему лицом и прыснув от смеха, подбил стволы плечом кверху.
Палец, уже готовый к смертельному натяжению курка, — сорвался на оба сразу. Грохнул дуплетный выстрел. Завизжав, девка кинулась на мента сбоку и вцепилась зубами ему в ухо. Завизжав, мент ударил её прикладом в живот, но не удержался на ногах и рухнул на спину. Сочинитель рухнул на него задницей, выдирая из-за его пояса свой собственный пистолет и выстрелил, не оборачиваясь. Упала тишина.
— Я же говорила, что у тебя талант, — сказала девка, когда утопив вторую «Ниву» с ментом, рядом с первой, они наконец-то вырулили на дорогу.

Глава 7
Напарница сдержала слово. Теперь он имел имя, фамилию и место жительства, — не в трёхэтажном, но очень приличном доме, посреди собственного гектара земли.
Поначалу, он беспокоился по поводу господ, замоченных в парке ради спасения жизни будущей подруги. По поводу застреленных барыг он разволноваться на успел, — сразу пришлось беспокоиться, относительно заваленного мента. Но время шло и ничего не происходило, когтистая лапа закона не царапалась к нему в дверь. Спал он теперь спокойно, чему не мало способствовали, открытые им радости героина. Он был героем, но писать больше не мог. Каждый раз, когда он брался за своего «Боно-Бенге», получалась какая-то муть. Он утратил способность к творчеству, он перестал быть демиургом и постепенно осознал, что теперь его влечёт к вещам, очень далеким от созидания. Его кровь была отравлена, его замок стоял на крови и медленно дрейфовал… Куда? Он знал куда, но не мог обозначить это словом, почему-то было стыдно. Было стыдно, — как мастурбировать или подглядывать в дырку. Но неудержимо притягательно! Он нюхал свои пальцы, пахнущие медью и порохом и сжимал их в кулак и знал, — что снова сделает это.
В один из таких дней, — заглядывания в чёрную дыру собственной души, — его навестила его подруга. Она явилась со своим бой-френдом, великолепным, атлетическим парнем с замашками лорда и глазами хитрющего животного.
— Денег нет, — прямо сказала она. — А у Тимура есть кое-что, дельное. Ты его выслушай.
И Тимур рассказал следующее. У него, мол, есть старый, ещё университетский приятель. Этот приятель, историк по образованию и археолог. Чёрный . Но очень профессиональный, со всеми картами в руках. И везучий. Везунчик этот раскопал где-то кучу старого золота. Целый пуд. Но золото, — ерунда . Что такое пуд золота, по нашим временам? Один «майбах», копейки. А вот, среди всего прочего, он нашёл одну вещь, которая, может и на миллион потянет. Или больше. Проблема везунчика в том, что у него есть товар, но нет покупателя. А у него, у Тимура, есть покупатель, но нет товара. Такие вот дела.
— Ну? — спросил сочинитель, после паузы. — И чего ты не войдешь с ним в долю?
— Не идёт, — вздохнул Тимур. — Жадный. А я не жадный, я согласен на 20% .
— Что это за вещь? — спросил сочинитель.
— Фетиш, амулет, — ответил Тимур. — Просто кусок дерева, вот таких размеров, — он показал пальцами сантиметров двадцать, — на полено похоже, недоделанное. Наверное, папа Карло был сильно бухой, некрасивая штука, кривая какая-то.
— Откуда ты знаешь? — спросил сочинитель.
— На фотографии видел, рядом с линейкой, — ответил Тимур.
— Где фотография? — спросил сочинитель.
— В книжке про Буратино, — ухмыльнулся Тимур.
— Не пойдёт, — сказал сочинитель. — Не пойму, чего тебе самому не заняться этой темой?
Там потребуется валить кое-кого, — ухмылка сползла с лица Тимура. — А я не могу этого. Я хочу получить свои 20% за информацию и всё.
— Не вижу никакой информации, — отрезал сочинитель.
— Покупатель даёт пол-лимона сразу, без базара, — разволновался Тимур.
— Сколько-сколько? — недоверчиво переспросил сочинитель.
— Пять-сот тысяч долларов, — раздельно повторил Тимур. — Даст и больше, когда вещь увидит. Можешь и рыжьё прихватить прицепом, может там и не пуд, но на сигареты хватит. Тот копатель сбыт ищет давно, но не может найти, всё цены себе не сложит. А я знаю про него всё, — где, что, когда. И расскажу, если договоримся.
И они договорились.

Глава 8
Никон Лунгин с детства был одержим бесом кладоискательства. Ребёнком он лазил по мусорным свалкам, в одинокой надежде на чудо, но цели его устремлений находились где-то между сундуком мертвеца из «Острова Сокровищ» и мечом-кладенцом, торчащим в куче консервных банок, — они были смутны, неопределённы и не имели денежного выражения. Рос Ника в интеллигентной семье, где говорить о деньгах было непринято, поэтому, он и не знал, что это такое, лет до четырнадцати. А когда узнал, то стал интересоваться ими так, как его любимые романтические герои, — чтобы не глядя, проматывать. Скучные, бумажные деньги всегда удручали Никона, ему хотелось сжимать в кулаках, пропуская сквозь пальцы золотые пиастры, динары и червонцы, — чтобы швыряться ими, не считая. Считать Никон не умел, с математикой у него было худо. Поэтому, когда дело дошло до выбора жизненного пути, он не колебался, — на исторический факультет, куда же еще.
В детстве Никона не было недостатка в мусорных свалках, поскольку оно пришлось на самый мусорный период советской истории. Но и в университете история его не пощадила. Начинал он учиться по-советски, а заканчивал уже по-рыночному. Спешная перекройка учебной программы превратила университет в базар, а историю, — в мусорную кучу, где уже не разобрать было, кто прав, а кто виноват, кто тут герой, а кто — гад ползучий. И тогда Никон решил, — виноваты все.
Ещё на первом курсе Никон с головой окунулся в археологию, — это был кайф, это было то, что надо. Ему посчастливилось жить на земле, где зародилась индоевропейская цивилизация и процветали таинственные культы, он был великим патриотом, — земли, хранившей драгоценные раритеты пассионарных народов и достаточно сильной, чтобы выносить на себе мусор нынешних государств, со всей никчемностью их населения. Он торчал в библиотеках, роясь в никем не читанных книжках и проникал в запасники музеев, составляя карты и списки, он добивался аудиенций у учёных археологов и разыскивал энтузиастов-краеведов, он напрашивался во все экспедиции и у него никогда не было каникул. Ему ещё предстояло убедиться на опыте истории собственной жизни, что алогичная судьба не поддается систематизации, что бумажное знание стоит не больше бумаги и случай сильнее схем.
А с полу-четвёртого курса его выгнали за неуспеваемость. Не успел. Тогда Никон в поход собрался и предприняв свою первую «чёрную» кампанию, вернулся из неё с мешком сарматской бронзы и германского железа. Покупатели нашлись и на то, и на другое. Так он мародёрствовал полтора года, грабя могилы, невзирая на погодные условия и лица, — все были равны и равно виноваты перед судом истории, где председательствовал теперь он сам: красные и белые, скифы и неандертальцы целовались черепами в его большом мешке, превращаясь в живые, хрустящие деньги. Утратив моральную девственность, Ника приобрёл совершенно аморальные связи, вскоре он восстановился в университете и закончил его, почти не посещая занятий, диплом он цинично купил, — из принципа.
Но скучные и скучно заработанные бумажные деньги не могли стать целью жизни Никона. Он мог бы приобрести и место в аспирантуре, — на то она и рыночная экономика, но он уже наметил своё место в жизни, — на пронизывающих её ветрах, где трепещет в вышине «Веселый Роджер». Через некоторое время, неунывающий Ника, без удовольствия обнаружил, что ветры удачи всё дальше и дальше уносят его от климатически и, казалось бы, археологически благодатного Юга, — в дебри Севера. Изукрашенные самоцветами алтари и царские гробницы, набитые драгоценными реликвиями, всё как-то не попадались ему, а вот вполне реальное и дорогостоящее железо 17-20 веков, почему-то в изобилии находилось там, — в Полесье, где русалка бродит и леший на ветвях висит, — повесившись от безысходности тех мест, всё ещё дремучих и небезопасных, как никогда. Может, там уже и не водились медведи и волки-оборотни, как то некогда утверждала молва, зато проходили две границы, через которые похаживали контрабандисты, а в лесах осталось немало брошенных или законсервированных военных объектов, с которых, в своё время, ушло множество раритетов, вполне годных к употреблению и осевших на хуторах, где они стали предметом торговли. Никон уже познал небезвыгодность такого бизнеса, но знал также и то, что копачи и курьеры там не раз бесследно пропадали, то место ощутимо воняло, — кровью, наркотой, оружейной смазкой и радиацией от Чернобыльской зоны.
Однако, именно там Нике суждено было найти свое счастье.

Глава 9
Север, это направление смерти, — сказал он, когда по бокам дороги побежали сначала редкие, а потом и частые сосны. — Туда уходят души мёртвых . Может, мы уже умерли?
— Там находится Гиперборея, Счастливая Страна Северного Ветра, — усмехнулась она, объезжая выбоину на асфальте.
— Да ну? — удивился он. — Ты-то, откуда знаешь?
— В зоне у меня было много времени, чтобы читать, — ответила она. — А в библиотеке были только очень познавательные книжки. Ты никогда не умрёшь, пока движешься, пока у тебя есть цель.
— Ты просто не заметишь, что движешься уже не по этому свету, — расхохотался он.
— А какой свет, — этот, если я не знаю никакого другого? — она пожала плечами. — Наша цель — деньги, всё остальное -это иллюзия.
— Деньги, это самая большая иллюзия, — сказал он. — Мы прикрываем ею иллюзорность своего существования.
— Знаешь, раньше я думала, что бредятина, вроде той, что ты несёшь, мешает жить, — сказала она. — Теперь я так не думаю. У тебя талант и ты эффективный, а эффективный ты потому, что смотришь на жизнь, как на дорогу через лобовое стекло. Ты движешься по дороге, но тебя там нет.
— А ты сидишь за рулём, — усмехнулся он.
— А я сижу за рулём, — кивнула она. — Потом ты сядешь. И так мы довезем друг друга к нашей цели. К большим, очень большим деньгам.
— А потом? — спросил он.
— А потом мы найдём другую цель, — сказала она. — И будем двигаться по дороге, пока не уедем в небо.
— А может, сойдем с трассы, а? — задумчиво сказал он. — Разобьём себе пикничок на обочине и будем жить-поживать, да грибы собирать.
— Не получится, — серьёзно сказала она. — Ни у тебя, ни у меня. Есть люди, которые всю жизнь живут на обочине, там их и закапывают. И есть люди, которые едут по дороге в небо. Это факт и никуда от этого не деться, хоть мозги себе свинти. Ты что, не видишь, что между теми, кто едет и разворачивается вся борьба? Они обгоняют, подрезают и сбивают в кювет. Если уж ты выехал на дорогу, так надо быть бесстрашным, бессовестным и безжалостным, пока тебя не сшибли и не закопали на обочине.
— Я не уверен, что ты меня понимаешь, — сказал он. — Я не уверен, что сам себя понимаю. Я не уверен, что мы вообще куда-то едем.
— Я, я, я…, — усмехнулась она. — Ты совершенно безразличен к другим людям и в этом твой талант. Ты не можешь зарыть его на обочине, он взорвётся у тебя под задницей. Ты прирождённый убийца и если не будешь убивать, то убьёшь себя сам.
— Ты, ты, ты…, — усмехнулся он. — А ты?
— А я использую тебя, тебе же на пользу, — ответила она. — Я не безразлична к другим людям, я их ненавижу и в этом моя слабость. Но без моей злости, ты будешь сидеть в клетке и пускать слюни и все будут тыкать в тебя палками.
— Я просто хочу идти по дороге, на которой никого нет, — сказал он.
— Да не можешь ты! — крикнула она. — Ты мог бы быть святым, но у тебя нет Бога. У тебя есть я, чтобы вытирать твои сопли.
— Я сам себе Бог, когда один, — огрызнулся он.
— Ты не Бог, ты псих, — вразумляюще сказала она. – И в этом твоя сила. А настоящих психов мало и у тех, что есть, нет таких мозгов, как у тебя. Просто воспользуйся этим и мною, чтобы не бояться самого себя. О, мать твою в рот! — Она вдруг ударила обеими руками по рулю. — Мне таких усилий стоит избавиться от матюков, я хочу быть леди, я хочу быть интеллигентной женщиной! Но ты и матерь божью достанешь своей тупостью! Хватит! Садись за руль и вези меня сам.
Лес по бокам дороги становился всё выше и гуще.

Глава 10.
Эта турбаза была просто великолепной, когда-то. Вся из дерева, построенная без спешки, в советские ещё времена, руками умельцев с мебельного завода, которому тогда и принадлежала, она напоминала сказочную берендеевскую деревушку. Но завод, вместе с профсоюзом, утонул в волнах рыночной экономики и водки, которую начали разливать в его цехах, работяги разбрелись кто куда, а база, на бумаге переходя, в качестве никому не нужного придатка, из рук в руки новых владельцев, вконец обветшала, почернела от заброшенности и заснула сном Бабы-Яги из десятка поставленных вкруг избушек.
Дверь одной из них, выглядевшей не столь угрюмо, скрипнула и оказалось, что Баба-Яга видит сны и получше, — в круг вышла девушка. Даже на расстоянии было видно, что она обалденно красива, натуральная лесная красавица, какую можно увидеть только на рекламе поддельного чая из «лесных фруктов», однако же, голая.
— Ну, ни фига себе! — выдохнул он, выкатывая глаза в окуляры бинокля.
— Чего там? — спросила напарница, выгибая спину, занемевшую от долгого сидения в кустах.
— Только для взрослых! — отмахнулся он. — Нимфу вижу.
О нимфе Тимур ничего не говорил, но она была тут как тут, — амфорные бедра, мраморные груди и водопад чёрных волос, небрежно стянутых красным шнурком, кроме шнурка на ней ничего не было.
Наблюдатель что-то пробормотал.
— Что? — спросила напарница.
— У сатиров были бороды? — громче повторил он.
— У леших были, — ответила она, с отвращением щуря глаза через ветки орешника. — Такой причиндал может быть только у лешего.
Теперь, рядом с нимфой стоял леший. Причиндал у него, действительно, был солидный, зато всё остальное, — мелкое и невзрачное. Макушкой, гладкой, как колено нимфы, он доставал ей, максимум, до виска, был костляв, кривоног, волосат, имел очки в стальной оправе на носу и рыжую бороду, длинную, как шерсть китайского хина и редкую, как цыплячий пух. Из одежды на нём был нательный крест.
Рыжий, которому, вполне очевидно, удалось перевести такую мисс Полесье в разряд миссис, не держал в руках, ни мешков с золотом, ни раритетов, — в руках он держал два бокала, — но не мог быть никем иным, кроме как таинственным археологом и подходил под описание.
— Хорошо бы их прихватить прямо сейчас, голеньких, — сказала напарница, -но не подберёмся, увидят. И нырнут в дом. А там наверняка есть оружие. Надо их брать, как только зайдут внутрь, сразу, пока штаны не надели.
Но ребята никуда не торопились, они сели на крыльцо и не спеша, выпили из бокалов. Потом, археолог принес ещё.
— Правильно, — с удовлетворением заметила напарница.- Чем больше бухла, тем меньше нам хлопот.
— Мы уже знаем, сколько их и где, — сказал он. — Давай пойдём туда открыто. Ну, туристы. Увидели турбазу, — зашли. Что тут такого?
— Тут такого, что они тут сидят на мешке с бабками, — резко сказала она.- И сидят тут потому, что место не палёное, никто тут не ходит. И твой талант тут не катит, они живыми нужны, а ты им не нужен. Если сразу не подстрелят, так возьмут за жопу. И будешь сидеть в подвале, пока они будут рвать когти отсюда, найди потом.
— Этот археолог не похож на Рэмбо, — с сомнением сказал он.
— Очень даже похож, — ухмыльнулась она.- Ты просто мужиков плохо знаешь, включая самого себя. Он больше похож на Рэмбо, чем ты. А ты завалил больше людей, чем все, кого я знаю. Этот археолог совсем не лох, будь уверен, да и девка тоже.
— Почему ты так думаешь? — спросил он.
— Потому, что если такой дохляк, способен трясти своими костями и болтом перед такой девкой, значит он очень уверен в себе. А если такая девка любит такого дохляка, значит уверена в нём. Женщина любит не за мясо, — мясом она пользуется. Женщина любит не за деньги, — за деньги она ненавидит. Женщина любит за силу. А сила мужчины, — в его уверенности в себе, которой у тебя нет. Но у тебя есть я. А у неё есть он. Мы опасны. Они тоже.
— Да ей может такое и в голову не приходить, — сказал он.
— Ты плохо знаешь женщин, включая меня, — усмехнулась она. — Руб за сто, она знает про клад. И осознаёт опасность, но доверяет ему. А он доверяет ей, иначе её бы здесь не было. Вокруг мир, как лес, полный волков, таких как мы. А они голые, друг перед другом. В них есть сила.
— Слабость у них есть. — Он оскалился.- Будем резать любого из них и другой принесёт клад в зубах.

Глава 11
Никон вернулся в дом и дверь с медленным скрипом затворилась за ним. Он замер, с пустыми бокалами в руках. Что-то было не так. Он достаточно долго рыскал по полям и лесам, среди таких же мародёров как сам, чтобы развить инстинкт хищника. Он учуял опасность ещё там, на крыльце, ощутил её голой кожей и чуял теперь, притаившуюся где-то за бревенчатыми стенами. Где? Качнулась ли ветка орешника или ему показалось? У него был предусмотрен план отхода. Но тот, кто качнул ветку, мог оказаться загонщиком, а ловец сидит с противоположной стороны дома. Сколько их? Может, они только и ждут, чтобы он вскрыл тайник и побежал из своего логова с драгоценным мешком на плечах. На эти вопросы не было ответов. Но паника, — худший советчик. И вновь наполнив бокалы, Никон спокойно вышел на крыльцо.
— За нами, кажется, наблюдают, — сказал он. — Не подавай виду. Не спеша допивай вино. Потом возвращаемся в дом. Быстро собираемся и уходим через заднее окно.
— А если там засада? — спросила Юлия, не меняя выражения лица.
— Будем прорываться, — ответил Никон.
Когда за ними затворилась дверь, охотники переглянулись и быстро пошли к дому.
В полумраке своего убежища, Никон сжал в руках чёрный кусок дерева, затем положил его в кожаный футляр и повесил на шею.
Дверь приоткрылась и на пороге возникли двое. — Есть тут кто? — мирно спросил мужчина, вглядываясь в темноту и не получив ответа, шагнул внутрь, женщина за ним. Со скрипом, дверь начала медленно затворяться за их спинами.
Вдруг из глубины комнаты ударила автоматная очередь.
Охотники застыли, ошеломленно глядя на дымящийся «шмайссер» в руках полуголого человека.
Никон ошеломленно застыл, глядя на лучи света, хлынувшие через, пробоины в двери. Ему и в голову не приходило стрелять, палец сам сорвался на спусковом крючке, но ни одна из десятка выпущенных в упор пуль, не попала в пришельцев.
— Лежать! — заорал он, первым приходя в себя. — Мордой в пол!
Через короткое время, дичь ускользнула из ловушки, унося свои драгоценные шкурки, а охотники остались лежать мордой в пол, обезоруженные, онемевшие, ослеплённые и обездвиженные повязками на лицах и путами на руках и ногах.
— Это не те люди! — нервно сказал бледный юноша, сжимая в руках пистолет.
— Не те, — озадаченный Тимур отнял от глаз бинокль. — Слышал выстрелы? Они пришибли наёмников и теперь уходят с сокровищами. Но ничего не изменилось, было двое и осталось двое. Да не трясись ты, у тебя в руках боевое оружие. Действуем по плану, пошли наперерез.
Охотник, извиваясь, как недобитый червяк, наощупь добрался до табурета, перевернул его и содрал с глаз повязку об его ножку. Осмотрелся. Затем, дополз до стоявшего у стены буфета, упёрся в него ногами и опрокинул на пол. Из буфета хлынула посуда и столовые принадлежности. Он поднял зубами кухонный нож. Оторванная от простыни полотняная узда, которую вставили ему в рот, рвала губы, его слюна падала на спину напарнице, когда он резал верёвки на её запястьях. Всё остальное она сделала сама.
— Стоять! Лежать! — завизжал бледный юноша, выскакивая из кустов, пистолет ходуном ходил в его руке. Рука Никона дрогнула на «шмайссере». Пистолет юноши хлопнул. Никон ощутил тупой удар в грудь. Юлия выстрелила через карман ветровки. Юноша упал на спину, раскинув руки.
Тимур, который подбирался к ним сзади с электрошокером в кулаке, тихо отступил за деревья.
Никон посмотрел на свою грудь, — там не было ни дыры, ни крови. Он подошёл к юноше, который стал уже бледным, как смерть и поднял с земли пистолет.
— Это пугач, — сказал Никон, выщелкнув магазин. — Пластиковые пули.
Услышав выстрелы, охотники переглянулись. И бросились в том направлении.
Когда они достигли места событий, спины Никона и Юлии уже исчезали между деревьев. Охотники последовали за ними.
Глава 12
Юлия выросла в лесу, однако же имела достаточно богатый, но печальный опыт городской жизни. Её отец был егерем в местном лесхозе, а мать свою, не оставившую после себя ничего, кроме фотопортрета в самодельной деревянной рамке, Юлия не помнила и не очень интересовалась ею. Отец был уже зрелым мужчиной, когда встретил юную красавицу и далеко не первой молодости, когда она исчезла неизвестно куда, оставив его с маленькой Юлией на руках, копией портрета в деревянной рамке. Отец заключил дочь в свою любовь, как в рамку, сделанную своими руками. Юлия никогда не нуждалась ни в чём и в глухом своем, лесном посёлке, пользовалась всеми благами цивилизации, — у неё был компьютер тогда, когда никто ещё в целом районе, понятия не имел о такой штуке и школьные учителя, крадучись и стесняясь соседей, приходили к ней по вечерам, чтобы давать уроки французского. Юлин папа, как и все егеря, ангелом не был и малость браконьерствовал, пользуясь всем, что мог дать лес, но не был он и человеком избалованным или пьющим, тратить деньги и тратиться самому ему было просто некуда, всё доставалось Юлии, — книжки, платья, колечки и бантики, вместе с его безраздельной любовью. А поскольку, был он, всё же, одиноким лесовиком, то не очень хорошо знал, как воспитывать девочку и детство Юлии, так же, как и её отрочество, напоминало странную смесь из кружева и звериных шкур, мармелада и оружейного масла.
В семнадцать лет она уехала в город и без особого труда поступила в университет. На втором курсе она забеременела от кандидата филологических наук, бросила учёбу, а кандидат бросил её. За свое коварство кандидат расплатился недорого, — сломанным носом, Юлия же заплатила намного дороже за свою доверчивость, — абортом и стойкой ненавистью к этому враждебному миру. Некоторое время, она продолжала жить в университетском общежитии, давая взятки хозяйственникам из ресурса ничего не подозревающего папы. Потом связалась с фармазонами и у неё начало получаться, — городские джунгли оказались не так уж страшны для девчонки, обменявшей свою лесную наивность на презрение к людям, люди были тупы, жадны и ничтожны в своей тупости и жадности, они легко брали любую приманку из рук красотки, — любой карась в лесном озере был умнее, чем они.
Возможно, бурные волны фортуны донесли бы Юлию и до вершин криминального авторитатства — или посадили бы на иглу и нары во вшивом бараке, но отец, заподозривший неладное своим изношенным сердцем, запросил её домой.
А дома, окунувшись в свежую зелень родного леса, в чистоту и тишину с детства знакомых мест и омытая сиянием любящих отцовских глаз, — Юлия очистилась, грязь и суета города растаяли за её плечами, как наваждение, как выхлопной дым из прочадившего мимо автомобиля, тает в прозрачном лесном воздухе. Оказалось, что отец уже не работает в лесхозе, а сторожит турбазу мебельного комбината, он же и познакомил её со странным, но интересным краеведом, который захаживал в сторожку, а с появлением Юлии, всё чаще и дольше оставался там. Никон и Юлия поняли с первого взгляда, что они, — одного леса ягода, волчья. И окунулись в любовь, как в омут, чистую, беспощадную и бесстыдную, — волчью.
Когда пришло время, они похоронили старика в лесу, — ему не с кем было лежать на сельском кладбище. А к тому времени, в их жизнь уже вошло нечто.
Глава 13
— Ступай очень осторожно, — сказал Никон, — под ногами не земля, а железный настил. До земли тут метров семьдесят и всё проржавело насквозь.
— А что это такое? — спросила Юлия.
— Макетная шахта, — ответил Никон. — Здесь всё устроено как палубы на корабле, уровень над уровнем. Или как слоёный пирог из железа.
— Не вижу никакой шахты, — сказала Юлия.
— Мы сюда проникли через запасной вход. Или выход. И двигаемся теперь по вентиляционному коридору, он наклонный, имей ввиду, — ответил Никон. — А шахта закрыта броневым колпаком и засыпана землей, там уже деревья выросли.
— Как ты её нашёл? — удивилась Юлия. — Я здесь выросла и ничего не знала. И отец не знал.
— Отец знал, — не согласился Никон. — Только тебе-то зачем было знать? А у меня профессия такая, знать всё, что есть под землёй.
Ты уверен, что мы не заблудимся? — спросила Юлия.
— Здесь невозможно заблудиться, если знать общий принцип, — ответил Никон, выхватывая лучом фонаря тёмные зевы боковых ответвлений. — Здесь нет ни единого тупика. Везде есть лестница вверх или вниз. Главное, смотреть под ноги и не провалиться. А раньше, здесь на каждом повороте висели планы всего сооружения, они ещё сохранились кое-где, когда я первый раз сюда влез. Я их все поснимал, на всякий случай. И на всякий случай, тщательно изучил. Осторожно, лестница вниз.
Они спускались ещё несколько раз и петляли по коридорам, прежде, чем вошли в камеру, сложенную из блоков пенобетона. Здесь стояли двуярусные нары, в углу были сложены ящик с бутылками минеральной воды, консервы, пара спальных мешков и аккумулятор.
Никон включил электричество, выволок из-под нар рюкзак и пнул его ногой, — Здесь золото.
— Почему ты не сказал мне раньше? — спросила Юлия.
— Потому, что я мог сдохнуть раньше, — резко ответил Никон. — А ты полезла бы продавать это сокровище, не зная броду. И пошла бы вслед за мной, с паяльником в жопе. Любое золото, — проклятое, как наркотик, оно убивает. Я не имею сил от него отказаться, но и не имею желания подсаживать тебя на эту иглу.
— Поздновато, — усмехнулась Юлия, — Минздрав предупреждает. Будь проще, Никон. Я только что спасла тебе жизнь.
— Спасибо, — кивнул Никон. — А теперь я буду спасать твою. У меня есть план. Садись. — Он раскатал по нарам спальник. — Сидеть нам долго. Те, кто за нами охотятся, рыщут сейчас по лесу или стоят на дороге. Мы не знаем, кто они и сколько их.
— Можно было спросить у пленных, — заметила Юлия.
— Не было времени пытать пленных, — сказал Никон. — Побеждает тот, кто опережает противника.
— Побеждает тот, кто безжалостен, — сказала Юлия, глядя в сторону.
— Я не убийца! — Никон повысил голос. — И не палач! Я действую мозгами и обыграю их всех, если ты мне поможешь.
— Ты стрелял в них в упор из автомата, — тихо сказала Юлия.
— Да, — Никон опустил голову. — Сам не знаю, как это получилось. Чёрт попутал, чёрт их спас.
— А какого чёрта ты носишь на шее? — спросила Юлия.
— Ноосферату, — сказал Никон.
— Что-о-о?! — Брови Юлии полезли на лоб. — Ты говорил, что эта штука стоит дорого, но не настолько же, чтобы у тебя съехала крыша?!
— Я никогда не собирался её продавать! — крикнул Никон.
— Может, поэтому нам собирались вставить паяльник в жопу? — Юлия приблизила лицо к его лицу. — Рассказывай.
— Ладно, — Никон нервно потёр лоб.- Ты знаешь, что такое ноосфера?
— Знаю, не настолько уж я глупее тебя, — усмехнулась Юлия. — Её Вернадский придумал.
— Ничего он не придумывал, — Никон отрицательно покачал головой. — Вернадский воспользовался понятием, принадлежащим очень древнему учению, которое египетские греки называли гнозисом. За что, кстати, академика и долбали правоверные коммунисты, — за то же, за что церковь предала анафеме гнозис. Гнозис смертельно опасен для тоталитарных систем. Он является персональным, прямым и непосредственным знанием, а не слепой верой масс в то, чего нет.
— Ноосферы нет, — поморщилась Юлия. — Кончай ликбез. У нас над головой ходят убийцы.
— Её нет здесь, — Никон ткнул пальцем в пол. — Она не место в нашем трёхмерном пространстве, не часть биосферы, — а четвёртое измерение. Четвёртое измерение, это сфера ума, который существует не существуя. Ты можешь потрогать пальцем мысли, образы, эмоции? Они принадлежат сфере психэ, метафизическому пространству, но имеют своей точкой резонанса физический мозг. В этой сфере живут идеи, принципы, демоны и боги. Они так же реальны и так же метафизичны, как мысли. Вселенная, это ум, — более, чем трёхмерное тело, которое резонирует в трёхмерном мозге. Представь себе некое двухмерное пространство, например поверхность воды, которое пытается воспринять некое трёхмерное тело, — например, погружаемый в воду конус. Поверхность воды, кстати, это граница между воздушной и водной сферами, а мы, кстати, живём на дне воздушного океана. Итак, поверхность воды воспримет сначала точку, затем, ряд окружностей, пока конус не утонет полностью — и исчезнет из плоскости её восприятия. Вот так, мы воспринимаем факты четвёртого измерения, — как НЛО, круги на воде, таинственные голоса или ещё черт знает что. Ноосферату, так же, как и мозг, — это чёрт знает что, — артефакт ноосферы в нашем трёхмерном мире, одном из множества. Понятно?
— Нет, — сказала Юлия. — Чей артефакт?
— Какого-то бога, — Никон пожал плечами.- Так же, как и человек.
Глава 14
Укрывшись в чаще, Тимур выдернул из кармана мобильник и нажал кнопку.
— Слушаю, — сказал спокойный голос.
— Я тут… в лесу, — запинаясь пробормотал Тимур. — Хотел проконтролировать процесс, лично. Но всё пошло наперекосяк. В общем, Никон ушел, с вещами.
— Как это произошло? — спокойно спросил голос.
— Ну… точно я не знаю, — ответил Тимур. — Я только видел, как посредники вошли в дом. Потом там началась стрельба. Потом оттуда выскочил Никон с девкой. А потом из дома вышли посредники и побежали за ним.
— Куда? — спросил голос.
— Ну, я не знаю, — отчаянно сказал Тимур. — Откуда же мне знать? Они же вооружены и…
— В общем, ты запорол всё дело, — перебил голос, не изменившись в тоне. — У меня такое чувство, что ты, Тимур, решил меня обмануть. У меня такое чувство, что ты решил присвоить то, что принадлежит мне.
— Да и в мыслях не было! — шёпотом закричал Тимур. — Да…
— Ты сейчас в хорошем месте, — продолжал голос, не обращая внимания на его вопли. — Там, наверное, тихо и поют птицы. Лучшее, что ты можешь сделать, это найти сук покрепче и повыше. И спокойно повеситься на нём. Если не хочешь умереть в жутких мучениях.
Охотники проследили дичь вплоть до того места, где она скрылась под землёй и обшарив его, обнаружили замаскированный вход в туннель.
— Туда нечего соваться без фонаря, — сказал он. — Придётся возвращаться к машине.
— Туда вообще нечего соваться, — возразила напарница.- Там они пристукнут нас за любым углом. Единственный шанс их взять — это ждать их здесь. — Здесь мы можем дать им по башке, как только они высунут её из норы. Они не могут сидеть там вечно.
— Они могут сидеть дольше, чем мы, — заметил он. — У них там наверняка есть запас воды и пищи. А у нас ничего нет.
— Значит, я пойду к машине и принесу всё, что нужно. А ты найди палку потолще и жди возле норы, — сказала она.
— А если у них есть запасной выход? — сказал он.
— А если они заметят тебя и пристрелят, вместе с твоей палкой? — усмехнулась она. — Если, если… У всех есть шанс. Если уйдут, так уйдут. А если волков бояться, так в лес не ходить.
Она убежала, размеренной волчьей трусцой, а он сел со своей неолитической палкой возле входа в логово, посмотрел в небо и усмехнулся, вспомнив слово. «Боно-Бенге». Солнце дрожало, как мохнатый паук меж крон деревьев, таинственное «Боно-Бенге», — зелёный изумруд во лбу деревянного идола, прорастая иероглифами неведомого смысла в ткань реальности, солнце смотрело на леса, поля, города и посёлки, где на улицах, площадях и в крысиных норах, люди смертельно враждовали друг с другом за место под солнцем, за золото, за кусок чужой плоти, как и тысячу и десять тысяч лет назад, солнце и луна вращались в вечном круговороте, пронзая серебряно-золотой паутиной слепящую тьму, где никогда не спящие демоны пожирали самих себя и пили божественную кровь, в никогда, ничем неутолимой жажде неведомого.
Человек, пожелавший иуде иудиной смерти и имевший силу предать предателя смертным мукам, простёр руки во мраке, пронизанном светом зелёных свечей.
Глава 15
— Что-то грудь у меня болит, — поморщился Никон. — Эти пластиковые пули, оказывается, не такие уж безопасные.
Расстегнув рубашку, он снял с шеи футляр и золотой крест на шнурке, бросил их на нары. По груди его расплывалось красное, пульсирующее пятно.
— Что-то ты не очень уважительно обращаешься со своими амулетами, — усмехнулась Юлия.
— А? А-а-а, ноосферату,- невнимательно ответил Никон, рассматривая пят¬но. — Этому идолу молились задолго до рождения Христа. Так что ж, мне его теперь в жопу целовать? Христа целуют в жопу уже две тысячи лет и без осо¬бых последствий. Чтобы воспользоваться такой штукой, надо знать, как. А я не знаю. —
— Не очень-то они сочетаются,- Юлия взяла в руку крест.
— Очень даже сочетаются, я их и вынул-то, из одного мешка,- ухмыльнулся Никон. — Сколько перекладин?
— Три,- ответила Юлия.
— Три перекладины, восьмиконечный крест: назарейский, альбигойский или сатанинский, зависит от точки зрения,- пояснил Никон. — Семь концов, семь божественных сфер. Восьмая,- наша. Адская.
— Это тоже ноосферату? — Юлия подбросила крест в ладони.
— Понятия не имею,- Никон покачал головой. — Вообще-то, таких вещей не так уж мало, только мы ничего о них не знаем.
— А откуда ты знаешь, что это,- Юлия указала на футляр,- именно та вещь?
— Наверняка можно знать только то, что все мы сдохнем,- мрачно ухмыльнулся Никон и сморщился от боли, потянувшись к футляру. — Вот гад, пожелал бы я ему сдохнуть в мучениях, если бы ты его не пристрелила. — Он взял в руки тёмное изваяние, ставшее ещё темнее в подводном свете энергосберегающей лампочки. — В оккультной среде бродит легенда, понимаешь? Не легенда даже, а мутное поверье, оно восходит к таким временам, когда и арии-то, ещё не распространились по свету, чтобы создавать свои мифы. Так вот, эти арии враждовали так, что могли бы и уничтожить друг друга под корень. И тогда не возникло бы никакого индоевропейского человечества, способного составить конкуренцию чёрной и жёлтой расе. Ферштейн? Мир во человецех и никакой вра¬жды. Тогда бог вражды Друг, решил вмешаться в это дело. Руг, ругань, пони¬маешь? Руг земной сидел на острове Руген, Ругань или Буян, в виде столпа, направленного в небо. А Руг небесный, другой Руг,- на небе, соответственно. Друг дал копьё вождю племени ассов или ругов, они же буяны, буханы и буги и сказал, мол, плодитесь и размножайтесь, пока копьё цело и торчит вверх, как елда или ель, священное дерево, а вот когда оно падёт острием в землю и сломается на три части,- тогда начнётся великая война. А до тех пор,- ни-ни. Не ходите в Индию гулять, не пересекайте Дон-Реку, по которой я положил предел между вами и племенем ванов. И так ассы ходили со своей елдой вверх и размножались, пока им не стало скучно, а тесно им никогда не было. Потом, от скуки или забуянив от бухла из мухоморов, какой-то отдалённый потомок первого вождя и предок первого олимпийского чемпиона, взял да и швырнул копьё за Дон,- в землю ванов. Где оно воткнулось в берег и слома-лось на три части, положив конец миру и начало европейской истории.
— Сказки в стиле фэнтези,- фыркнула Юлия. — Такими байками любят забав¬ляться черносотенные газетки. А ты не похож на чистокровного арийца, Никон. Ты похож, скорее, на гадкого, крючконосого утёнка, который выпил всю воду из чистого родника славяно-русской народности.
— Ты знаешь, Юля, — сказал Никон, отсмеявшись и откряхтев от боли в груди, — самое смешное, что в сказках, байках и уголовных раешниках, часто можно найти больше правды, чем в кирпичах академических трудов. Академия топчется по могилам, как по пустому месту, а фольклор сохраняет архетипические факты, в которых нельзя поковыряться пальцем, как в носу и взять на анализ. Архефакт не менее реален, чем артефакт и много более типичен, об него спотыкаются — и не замечают. Он банален, непригляден, неприличен, как елда, он чёрен, как грязь или растёт за колючей проволокой, об него цепляются, вступают, вытирают ноги — и идут дальше. Туда, куда указывает стрелка для баранов, — на светлую дорогу, вымощенную жёлтым кирпичом неподлинного знания…
— Стоп, — сказала Юлия. — Хватит трясти этой чёртовой штукой у меня под носом, от нее мороз по коже. Что это такое?
— Смотри, — сказал Никон.- Ты видишь эту щель в голове идола?
— Вижу, — кивнула Юлия. — И могу отметить, что она очень похожа на отверстие в головке твоего члена.
— Умная девочка, — сказал Никон. — Хоть и не закончила университет. Из этого отверстия выходил наконечник копья, пока оно ещё торчало в небо. А видишь, что нижняя часть ног отломана?
— Ты хочешь сказать… — медленно произнесла Юлия.
— Я хочу сказать, что это навершие копья завета, — сказал Никон. — Именно так оно описано в некоторых, не слишком известных текстах. Это Друг Одноглазый, собственной персоной. Который, как сообщают некоторые, не слишком известные тексты, оставил пророчество, во время своего последнего визита: когда три части сломанного копья соединятся вновь, — начнётся большая война. Идеологии и политика будут сметены прочь. Старый мир сгорит, начнётся новый цикл, — войн, которых мир не видел со времён своего младенчества, слепая вражда рас и цивилизаций.
Вдруг, наверху раздался грохот.
Глава 16
Пробегая неподалеку от того места, где на них напал неизвестный, охотница вдруг заметила чьи-то вывернутые ноги, торчащие из кустов лещины.
Она сразу присела и оглянулась. Было тихо и пели птицы, солнце мирно светило сквозь кроны деревьев. Она снова перевела взгляд на ноги, обутые в дорогие туристические ботинки, прошлогодняя листва под ними была взрыта, как будто человек пытался бежать лёжа, но их неподвижность почти не вызывала сомнений в том, что турист уже отбегался. Очень осторожно, охотница отвела ветки кустов и приблизилась к телу со стороны головы.
Человек висел в проволочной петле. Верхняя часть тела была вздёрнута к стволу дерева так, что кисти рук едва касались земли, ржавая проволока глубоко ушла в шею. Если бы охотница имела опыт охоты не только на людей, она бы сразу поняла, что это,- браконьерский силок на копытного зверя, забытый в кустах ещё с прошлого года и исполнивший предназначенное, — убивать.
Удавленник распространял жуткий запах, он обгадился перед смерть, над его задницей и головой вились зелёные мухи, часть лица, неприкрытая свис¬шими волосами, была багрово-синей — и жутко знакомой.
Охотница присела перед ним на корточки — и увидела глаза Тимура, чёрные, от запекшейся в них крови.
Она не испытывала особо нежных чувств к своему бой-френду и относилась к нему, как к куску мяса, теперь это был мёртвый кусок мяса и сердце её не рвалось на части от горя,- но почему он умер и как оказался здесь? Зачем у него пистолет, который она нашла, обшарив труп?
Эти вопросы занимали ее на протяжении всего пути к машине и приблизившись к ней, она не заметила засады.
Давно прошли времена, когда по этому лесу вольно бродили зубры и медведи, теперь он уже был не столь необитаем человеком, как могло показаться на первый взгляд и во многих направлениях прорезан дорогами. По одной из них двигался «УАЗ» с двумя чинами природоохранительной милиции, когда они на¬ткнулись на зеленый «бумер» с неместными номерами. Тачка выглядела замас¬кированной, но не брошенной, на заднем сидении лежала женская куртка и до¬рожная сумка. Это могло быть намного интересней и выгодней, чем ловить по¬рубщиков леса и безуспешно подёргав двери «бумера», милиционеры отогнали свою машину подальше с глаз и засели в кустах.
Выйдя из лесу, охотница осторожно оглянулась, но не заметила ничего по¬дозрительного. Зато, со стороны, она выглядела подозрительно весьма. Поэто¬му, милиционеры не вышли из засады, когда она брала из машины вещи, а по¬следовали за ней, когда она, торопясь, отправилась в обратный путь.
Солнце уже клонилось к горизонту, набежали тучи и поднялся ветер, в отда¬лении грохнул гром, упали первые капли дождя. Дрожа от холода, он укрылся за кустом у входа в логово и вскоре увидел напарницу, выходящую из-за де¬ревьев, а сразу вслед за ней,- двух людей в форме.
— Сзади! — крикнул он. Напарница мгновенно обернулась и выстрелила на¬вскидку, но промахнулась. Милиционеры откатились за деревья и открыли огонь.
Он заорал что-то нечленораздельное и принялся колотить палкой по кустам, отвлекая внимание на себя, его голос утонул в грохоте грома, ударили мол¬нии. Хлынул дождь, сквозь завесу падающей воды, напарница кинулась ко вхо¬ду в логово и нырнула внутрь, он — вслед за ней,- больше укрыться было не¬куда.
Разгорячённые преследователи достигли входа через несколько секунд и открыли огонь в темноту туннеля, пули завизжали по металлу, высекая искры. Милиционеры переглянулись, помимо прочей амуниции, на их служебных поясах висели фонари, они были молоды и отважны — и полезли в логово зверя.
Он скатился по наклонному туннелю и почти сразу провалился в какое-то отверстие вслед за своей напарницей. Затем он снова заскользил по наклонной плоскости, не удержавшись на облепленных грязью ногах и свалился в следующий люк вслед за ней, по их рёбрам колотили железные ступени, за их спинами метались лучи фонарей, они спускались всё ниже и ниже и останавливаться было нельзя.
Двое крепких парней в боевой сбруе, почти не коснувшись поручней, почти одновременно спрыгнули на очередной железный настил, железо провалилось.
Вскочив на ноги, Никон направил луч фонаря в дверной проём, в стоне рвущегося железа и кренящихся уровней, что-то рухнуло сверху, в туче ржавчины мелькнули руки и ноги, не задумываясь, Никон открыл огонь.
Всё стихло. Когда он подошёл к завалу, то увидел глаза женщины, глядящие на него, меж искореженных листов перекрытий.
Глава 17.
— Золота вы хотели? — тоскливо спросил Никон. — Теперь вы можете им хоть подавиться. — Подхватив с пола рюкзак, он вывернул его на колени сидящему мужчине, побрякушки скатились, звякнули о бетонный пол.
— Когда вас откопают, лет через тысячу, может, подумают что вы скифские царь и царица.
— А когда откопают вас, с этим «шмайссером», подумают что вы — немецко-фашистский захватчик, — невесело ухмыльнулся сочинитель. Он поднял незабинтованной рукой монисто из золотых монет и опустил назад, — Скифы, даже царские, не делали ожерелий из царских полуимпериалов.
— Самое время демонстрировать эрудицию, идиот. — Никон сел на нары и обхватил голову руками. — У нас воды и провизии дня на четыре, учитывая ваши лишние рты. Но мы задохнёмся раньше, если раньше не пристукнем друг друга.
— Как вы пристукнули ментов? — вяло поинтересовался сочинитель.
— Бог миловал, — резко ответил Никон. — Одного из них перерезало листом железа почти пополам. А другой свернул себе шею. Вас вот, черти уберегли.
— Вашими молитвами, — усмехнулся сочинитель.
— Это ненадолго, — пообещал Никон. — У вас есть шанс быть первым, кого я пристукну перед смертью.
— Бросьте, — сочинитель махнул целой рукой. — У вас было два шанса, вы оба раза струсили.
— Хватит! — невнятно сказала его напарница, говорить ей было трудно с в очередной раз выбитыми зубами, щеку её пересекал длинный порез. — Неужели отсюда никак не выбраться?
— Как? — Никон хихикнул, почти истерически. — Уровни сложились, как этажерка. У нас над головой тонны железа, мы здесь надёжней, чем в, швейцарском банке, со своими сокровищами. Теперь нам остаётся только пить, плясать и веселиться, пока не зачахнем над ними.
— А что, есть выпить? — оживился сочинитель, смахивая с колен кучу золота. — Мы, знаете ли, порастеряли багаж, пока сюда падали.
— Есть, — Никон порылся в углу и выставил на ящик бутылку рома.
— Очень уместно, — одобрил сочинитель. — И умирать пьяным, как-то благородней.
— Вы что, алкоголик? — презрительно поинтересовалась Юлия.
— Да, — кивнул сочинитель. — И слегка наркоман.- Как и всякий, уважающий себя писатель.
— Ах, вы писа-а-а-тель ! — удивился Никон. — А чужое золото воруете так, между делом?
— Между делом, — согласился сочинитель, сворачивая колпачок. — Стаканы давайте.
— А групишник, не хотите устроить? — с любопытством спросила Юлия.
— Хочу, — кивнул сочинитель, наполняя разнокалиберные емкости. — Потом, если никого не убью.
— Не чокаемся, не на свадьбе, — предупредил Никон.
— Послушайте, — сказал сочинитель, отставив жестяную кружку, — покажите артефакт, а? Хочется, как перед смертью.
Никон открыл футляр и молча протянул ему обломок копья, чёрного, словно мрак веков.
Сочинитель принял реликвию обеими руками, струйка крови скользнула из-под повязки, стекла по древнему дереву. Сочинитель дёрнулся, как от удара током и начал заваливаться набок, наверху что-то загрохотало.
Глава 18
«Копьё Лонгина». Коллекционер ухмыльнулся. Мало осталось на свете вещей, которые не изолгала бы и не извратила новая религия. Она обокрала иудеев и назареев, компилируя своё писание, добралась до солярных мифов египтян и парсов, осквернив всякое святое место на земле своим капищем. Даже крест, — символ Солнца, она превратила в позорное орудие пытки. Отцы церкви слышали что-то о копье Бога Войны, как и о Чаше Востока. Слава Богу, они никогда не смогли наложить лапы на эти святые вещи. Зато извратили их смысл, превратив в предметы мясницкого обихода. А затем, сакрализировали их, как и крест, — в рамках своей извращённой религии. Чем хуже — тем лучше, чем ниже — тем выше, всегда было её принципом, равно как и хамская манера сакрализировать свою низость ворованными святынями. Так, священное копьё превратилось в мясницкое орудие, которым некий Лонгин зарезал Христа. Последующие теологи, даже не потрудились объяснить, почему предмет, известный как «копье Лонгина», реликвию «мирного бога», стремились заполучить такие, ни в бога, ни в чёрта не верящие воители, как Чингиз-хан, Наполеон и Гитлер? Но коллекционер знал, почему. Эти человекоубийцы слышали что-то о подлинно-священном предмете, но охотились за миражом, за церковной подделкой, хранящейся в музее, такой же, как «Туринская плащаница» или «частицы животворного креста». Они и многие другие искатели, понятия не имели, что является предметом поисков и даже не знали, как он выглядит. С этим основным неведением были связаны и наивные представления о мече, как о символе войны и многочисленные легенды о волшебных клинках. Изначально, меч был символом мира, всегда связанного с войной, а не, собственно, агрессии. Меч не мог конкурировать в битве с копьём, — древнейшим оружием человечества, — а служил лишь средством самозащиты или самоубийства; как средства самозащиты. Много позже он стал предметом фехтовальных забав аристократов, постепенно превратившись в лёгкую шпагу. Его стали изображать на гербах, чтобы подчеркнуть оборонительный характер идеи, — защиту чести, жизни и территории. Но на самых древних артефактах человечества, связанных с войной, всегда изображено копьё, фаллос-паллос-палка, как символ агрессии и мужской силы, разрушительной и созидательной одновременно. Символ Войны. Посох в руке Моисея и копьё в руке Афины Паллады, — это знаки одного ряда, признанные акцентировать доминантный, мужской характер образа. Христиане всунули посохи в руки своих импотентных пастырей, чтобы поддержать их чужой силой, но краденая идея в их руках утратила свой смысл — оси, вокруг которой вращается мир, символа Машины Войны, как движителя Вселенной.
Коллекционер знал это, знал, что подлинный артефакт существует и знал где. Однако, реликвия не давалась в руки, ускользала. Проблема состояла ещё и в том, что священный предмет нельзя было взять силой, а только купить, обменять на что-то или получить по праву наследования, праву крови. Его нельзя было взять в подарок от глупца, нельзя было мошенничать или грабить. Этот предмет заключал в себе принцип чести, как закон физики, а не как отвлеченное понятие, очень предметную силу изначального неравенства и просто убивал подлых, как радиация.
Коллекционер почитал себя достойным чести и магии, может быть, последним из достойных и знал способ, как воспользоваться своим правом.
Он зажёг зелёные свечи вокруг костяной чаши. Потом, взял в руки предмет, похожий на трёхгранный кинжал из темного металла и закрыл глаза
Глава 19
— Да просыпайся же, писатель, просыпайся ! — Он открыл глаза, над ним стоял возбужденный Никон и тряс его за плечо.
— Что случилось? — Он с трудом поднялся на ноги и только тут заметил, что все ещё сжимает в руке идола.
— Кто-то любит нас там, наверху! — Никон ткнул пальцем в потолок. — Что-то сдвинулось в завале, образовался проход, понял? Некогда в отрубе валяться, двигай жопой! У нас есть шанс выбраться отсюда! — Никон приплясывал от нетерпения. — Быстрей давай, пока остальные шансы не рухнули нам на голову!
Напарницы уже стояли с вещами на выходе, шаря лучами фонарей в груде железа. Через минуту, поправ ногами ментовские трупы, они начали подъём, — после того, как сочинитель сунул за пазуху артефакт и схватил штоф с недопитым ромом.
Никон продвигался первым, всё вокруг дрожало, качалось и дышало, как внутренности железного Левиафана, время сжималось со ржавым скрипом и растягивалось, как смертный миг,- пока не выплюнуло их в ночь, на иглы высоких звёзд.
В темноте, напарница сунула ему в руку пистолет, сталь звякнула о спасённую бутылку.
— Не надо оваций, — сказал Никон. — Мы можем затеять игру, кто первый выстрелит. А можем выкурить трубку мира и обсудить позиции.
Сочинитель повозился в темноте и протянул ему открытую бутылку, — Только не жадничай.
Глава 20
— Да причём здесь разрытые могилы?! — возмутился Никон. — Я нашёл это золото во вполне банальном подвале.
Они находились в хижине, покинутой накануне, при столь драматичных обстоятельствах, буфет уже подняли совместными усилиями, теперь все четверо сидели за столом, в окнах занимался рассвет.
— В этих местах полно старого железа от нескольких войн, собственно, поэтому я сюда и прибыл, — продолжал Никон. — И вот, Гаврила шёл кудрявым лесом вдоль железной дороги, она проходит километрах в семи отсюда. Да и наткнулся на кучу битого кирпича. Я свернул туда чисто рефлекторно, по привычке копаться во всяком мусоре. Судя по всему, это были развалины какого-то железнодорожного сооружения, может, сторожка путевого обходчика, не знаю. Старые развалины, через них уже лес вырос. Среди всякой дряни, увидел дырку в земле. Зажёг щепку, посветил туда, фонаря с собой не было. Вижу, — там пространство какое-то. Отгрёб руками землю, никаких инструментов у меня не было, вынул пару кирпичей и спустился туда. Там оказался подвал, довольно большой, кирпичный, но ничего особенного. В таком подвале могли бы хранить бочки с капустой. Но бочек с капустой там не было. Там были полки и ящики, забитые всяким барахлом. Окаменевшие шинели, сапоги. Оружие, советское и немецкое. Кое-что, — навалом. Кое-что, — в оружейных ящиках. Шмайссер, кстати, оттуда. И ещё, там был сейф. Не сейф, собственно, а железный шкаф. Дверца приоткрыта, ключи в замке, как вроде кто-то рвал оттуда в спешке и пыли на четыре пальца. Внутри стоял брезентовый баул, опечатанный сургучными печатями с советскими звёздами. И биркой, с надписью на немецком языке. В бауле я нашёл это золото и футляр с артефактом, который писатель таит теперь на своей груди. — Никон вздохнул. — Потом, конечно, когда первый инфаркт прошёл, я пытался выяснить что почём, найти какие-нибудь документы. Сначала, у меня было предположение, что это тайник каких-то неучтённых партизан. Или бандитов. Разные были партизаны в то время, вы же понимаете. Но ни в подвале, ни в архивах я ничего не обнаружил. В подвале было много чего ещё: портянки, медикаменты, патроны. И вот это, кстати. — Никон снял с книжной полки и усмехнувшись, поставил на стол бутылку с выцветшей бело-зелёной этикеткой и головкой, залитой белым сургучом. — Целый ящик был. Этой водке, лет семьдесят и ничего, даже упаковка не нарушена. В сейфе лежали какие-то пустое бланки, пару газет я ещё нашёл, за 41-й год, но ничего касательно драгоценностей. На немецкой лэйбле был орёл со свастикой и цифры, больше ничего, А на советских печатях, ничего кроме цифр и звёзд, никаких концов. В общем, создавалось впечатление, что кто-то собирал это имущество с разбитых поездов, а может и сам пускал эти поезда под откос. Может, это и был тот самый обходчик, не знаю. А потом сгинул, пристрелили, может быть, пока мародерствовал.
— В этом лесу много кого пристрелили, — вмешалась напарница сочинителя. В этом лесу лежат два трупа. И сгинула пара ментов, их искать будут. Наша машина стоит на дороге, её могут обнаружить в любой момент. Короче, надо решать вопрос и разбегаться.
Никон уже открыл рот, чтобы поинтересоваться, а чей же труп, — второй? Но так и не узнал об этом.
Дверь скрипнула и на пороге, в лучах восходящего солнца, возник маленький, лысый человечек с потёртым портфелем в одной руке и тростью тёмного дерева, в другой. После чего, все вопросы оказались решёнными без ответов, сразу и навсегда, части целого соединились и каждый получил по мере своего, из земли вырытого, таланта.
Глава 2
Сочинитель поставил точку и откинулся в кресле. Первые лучи солнца проникли в огромное окно кабинета, расположенного высоко над землёй. Над огромной землёй, над зелёной бахромой леса, солнце поднималось на зелёных лучах, как паук света, дрожащий в пространстве, прожигая небо. Отсюда оно начнёт опутывать мир паутиной, делая его своим, как заклинание, таинственное “Боно-Бенге”, написанное на скрижалях неба, пронзая собой ткань реальности, изменяя реальность и созидая её. О, как это было восхитительно!
Окончание работы и начало нового дня, достойно было ознаменовать бокалом шампанского. Проходя к бару, он бросил взгляд на никогда не спящий экран компьютера, — там выстроились в очередь за его новым романом четыре крупных издателя и длинная череда частных почитателей его таланта. Перед отходом к заслуженному, после ночных трудов, сну, он имел обыкновение просматривать утренние новости, — что там случилось в мире, во время его отсутствия? И расположившись перед телевизором с бокалом в руке, нажал кнопку дистанционки.
Война. Ещё война. Теракт. Дефолт. Катастрофа. Опять война. Ещё теракт. Революция. Взрыв. Обвал. Кризис. Крах. Заложники. Смертники. Разбой. Снова война.
На всех каналах полыхал огонь. Это становилось скучным. Постепенно, голова его опустилась на грудь, пустой бокал выпал из руки и покатился по ковру.
Из глубины экрана выплыла надпись:
Большая Война.
Конец.